Дорога петляла между холмами, и солнце било в левое окно кареты так настойчиво, что Аньес дважды перевешивала шторку, прежде чем сдалась.
Маргарита прижалась виском к деревянной раме и смотрела на пыльную ленту позади. Третий раз за утро она видела одно и то же: тёмный экипаж без герба, без вымпела, без единого знака на дверцах. Он держался на расстоянии, не приближаясь и не отставая, словно привязанный к её карете невидимой верёвкой.
– Аньес, подвинься к моему окну.
Горничная послушно пересела и выглянула наружу. Несколько секунд щурилась на дорогу.
– Карета? Вижу. Та же, что у моста?
– Та же.
Маргарита откинулась на подушки и прикусила губу. Может, совпадение. Дорога на юг одна, путников на ней после августовских событий стало больше обычного: кто бежит из Парижа, кто возвращается в провинцию, кто просто не знает, куда деваться. Две недели назад мир перевернулся, и теперь каждый встречный казался либо жертвой, либо охотником.
Но совпадение не объясняло, почему чужой экипаж трижды появлялся позади и ни разу не обогнал, хотя лошади у него были явно резвее.
Они выехали на рассвете из замка Монтиньяк. Филипп стоял на крыльце в расстёгнутом дублете, и ветер трепал ему волосы. Он сам проверил карету накануне вечером, сам отобрал кучера и сам вложил Маргарите в руку кожаный кошель с монетами.
– Если дорога покажется опасной, остановись в Мулене. Не рискуй.
Маргарита подняла брови.
– Ты боишься за меня или за деньги в кошеле?
Филипп не улыбнулся. Тёмные глаза смотрели серьёзно, и Маргарита вдруг почувствовала странное тепло в груди. Так бывает, когда обнаруживаешь, что человек, которого ещё месяц назад ты знала только по имени, действительно думает о тебе. Не из вежливости. Не потому что обязан.
– За тебя, – сказал он коротко и отступил на шаг.
Она не нашлась с ответом. Кивнула, поправила перчатки и села в карету. Уже за воротами обернулась. Филипп всё ещё стоял на крыльце. Маргарита отвернулась первой.
Теперь, на четвёртом часу пути, она думала не о Филиппе, а о тёмной карете. Одна забота сменяла другую, и между ними не оставалось пустого места.
Отца она не видела с тех пор, как переехала в замок Монтиньяк. Гонец привёз письмо три дня назад: Анри де Вильнёв просил дочь приехать. Не приказывал. Просил. Для бывшего капитана это означало, что дела торгового дома снова пошатнулись. Деньги Филиппа остановили немедленное разорение, но долги не исчезли, поставщики нервничали, а несколько партнёров после парижских событий просто перестали отвечать на письма.
Маргарита знала об этом из разговоров с Пьером Обером, управляющим отца. Знала и то, что Пьер не станет пугать хозяина понапрасну. Раз позвал дочь, значит, нужна не столько помощь, сколько острый глаз и трезвая голова.
К полудню жара сделалась невыносимой. Шторки не спасали, вода во фляге нагрелась, и Аньес обмахивалась платком, как веером.
Маргарита велела кучеру остановиться у придорожного ручья. Жиль, немолодой крепкий мужчина с обветренным лицом, спрыгнул с козел и повёл лошадей к воде.
Маргарита вышла из кареты и потянулась. Пыль скрипела на зубах. Солнце стояло высоко, и тень от ив едва прикрывала берег.
Она обошла экипаж, проверяя колёса просто по привычке. Отец научил её этому ещё в детстве: если едешь далеко, смотри на ступицы и ободья на каждой остановке. Левое заднее колесо чуть поскрипывало.
– Жиль, послушай это колесо.
Кучер подошёл, присел, постучал по ободу костяшками пальцев.
– Ничего страшного, мадам. Ось не гуляет. Проедем.
Маргарита кивнула, но не отвела взгляд от дороги позади. За поворотом, у подножия невысокого холма, стояла карета. Тёмная, без герба, с задёрнутыми шторками. Лошади тоже пили из ручья ниже по течению, а на козлах сидел мужчина в серой шляпе, неподвижный, как статуя.
– Аньес.
Горничная подошла, вытирая руки о фартук.
– Видишь кучера? – Маргарита говорила тихо, почти не шевеля губами.
– Вижу. С самого утра за нами.
– Карета дорогая. Рессоры хорошие, лошади ухоженные. Но ни одного знака.
Аньес нахмурилась. Маленькие морщинки собрались у переносицы.
– Может, кто-то прячет герб нарочно? Сейчас многие так делают. Боятся.
Маргарита задумалась. Аньес была права. После Варфоломеевской ночи немало семей содрали гербы с карет и сняли вымпелы. Имя стало опасностью, а безымянность спасением. Но зачем безымянному экипажу следовать за каретой с гербом Монтиньяков?
Она набрала воды во флягу и вернулась в карету.
– Едем, Жиль. Но на развилке у каменного креста сверни направо.
– Направо? – Жиль удивился. – Это крюк в полтора лье, мадам.
– Знаю.
Они свернули направо. Узкая дорога пошла через лес, потом вдоль виноградников, потом снова через открытое поле. Маргарита считала минуты.
***
Через четверть часа Аньес заглянула в заднее окно и молча показала пальцем. Тёмная карета появилась из-за поворота. Тот же интервал, та же неторопливая настойчивость.
Маргарита почувствовала, как внутри что-то сжалось. Не страх, нет. Злость. Холодная, деловая злость, от которой мысли становились быстрее.
Она открыла кошель, пересчитала монеты. Достала из дорожной сумки складной нож, который носила с собой ещё до замужества. Отец подарил на шестнадцатилетие. Лезвие было коротким и тупым, годилось только для верёвок и яблок, но ладони всё равно стало спокойнее.
– Если остановят, – сказала она Аньес, – не вылезай. Скажи, что у тебя лихорадка. Закутайся и кашляй.
– У меня нет лихорадки, мадам.
– Будет. Кашляй убедительно.
Аньес кивнула без улыбки. Они обе понимали: на дорогах сейчас происходит всякое, и далеко не всё заканчивается благополучно.
Удар пришёлся внезапно. Карету тряхнуло так, что Маргарита ударилась плечом о стенку, а Аньес чуть не вылетела с сиденья. Скрежет, треск, и экипаж осел на левый бок.
Жиль выругался сквозь зубы, натянул вожжи, лошади заржали и остановились.
Маргарита выбралась наружу, не дожидаясь помощи. Левое заднее колесо, то самое, которое поскрипывало у ручья, раскололось. Две спицы торчали из ступицы, как сломанные рёбра. Обод лопнул и лежал на земле кривой дугой.
Жиль стоял рядом и смотрел на колесо так, будто оно его лично оскорбило.
– До ближайшего города два лье, мадам. Пешком часа три. Верхом меньше, но одна лошадь хромает.
Маргарита огляделась. Поле, невысокие кусты, вдалеке полоска леса. Ни дома, ни мельницы, ни даже сарая. Солнце палило. Тень давал только сам покосившийся экипаж.
Она прикинула расстояние. Два лье в жару с хромой лошадью и без запасного колеса. Отправить Жиля верхом за помощью, а самой ждать здесь? Или идти пешком и бросить карету с вещами?
И тут она услышала стук копыт.
Тёмная карета появилась из-за поворота. На этот раз она не держалась на расстоянии. Лошади шли ровной рысью, и через две минуты экипаж остановился в двадцати шагах.
Маргарита выпрямилась, сжала нож в кармане юбки и стала ждать.
Кучер в серой шляпе не двигался. Дверца кареты оставалась закрытой. Тишина длилась так долго, что Маргарита успела сосчитать до тридцати.
Потом дверца открылась.
Из кареты вышла женщина.
Она была высокой, выше Маргариты на полголовы. Тёмные волосы убраны просто, без украшений, лицо бледное и осунувшееся, словно она давно не спала как следует. Платье дорогое, но помятое, и на подоле пятна дорожной грязи. На вид лет тридцать, может, чуть больше.
Женщина остановилась в нескольких шагах и посмотрела на Маргариту тёмными внимательными глазами.
– Мадам де Монтиньяк?
Голос был тихий, чуть хриплый, и в нём звучала не угроза, а усталость.
– Кто вы? – спросила Маргарита.
– Меня зовут Жанна Перье. Мой муж, Клод Перье, торговал тканями с домом де Вильнёв. Последние пять лет ваш отец был его главным партнёром.
Маргарита прищурилась. Имя Перье было ей знакомо. Она слышала его от Пьера Обера ещё весной, до свадьбы: один из лионских поставщиков, специалист по шёлку и бархату, человек с хорошей репутацией.
– Был? – переспросила она, ухватив слово.
Жанна Перье опустила глаза.
– Клод уехал из Лиона десять дней назад. Собирался в Париж по делам. После того, что случилось двадцать четвёртого августа, я не получила от него ни единого письма.
Маргарита почувствовала, как злость внутри сменилась чем-то другим. Не жалостью. Жалость ничем не помогает человеку, который стоит перед тобой на пыльной дороге и не знает, жив ли её муж. Скорее это было узнавание: вот женщина, которая осталась одна и пытается действовать, потому что ждать больше нет сил.
– Почему вы следили за мной?
Жанна чуть выпрямилась, и в её голосе появилась нотка достоинства.
– Я не следила. Я искала вас. Мне сказали в Мулене, что карета с гербом Монтиньяков выехала утром в сторону поместья де Вильнёв. Я знала, что мадам де Монтиньяк – это дочь Анри де Вильнёва. Я хотела подъехать раньше, но…
Она замолчала, подбирая слова.
– Но не решились, – закончила Маргарита.
***
Жанна кивнула.
– Сейчас на дороге не знаешь, кому можно довериться. Я сняла герб с кареты ещё неделю назад. Клод имел дела с людьми разных вер, и наше имя теперь может быть… неудобным.
Маргарита посмотрела на неё долгим оценивающим взглядом. Платье дорогое, руки ухоженные, но ногти обломаны, и на указательном пальце левой руки свежая ссадина. Женщина, которая привыкла к достатку, но последнюю неделю делала руками то, что обычно делает прислуга.
– У вас есть при себе что-то, что подтвердит ваши слова? – спросила она.
Жанна достала из кармана сложенный лист бумаги. Маргарита развернула его. Торговый договор между Клодом Перье и Анри де Вильнёвом. Подпись отца она узнала мгновенно: размашистая, с характерной завитушкой на последней букве.
– Хорошо, – сказала она, возвращая бумагу. – Зачем вы меня искали?
Жанна оглянулась на свою карету, словно проверяя, что кучер не слушает. Потом сделала шаг ближе и заговорила тише.
– У Клода на складе в Лионе осталась партия шёлка. Двести локтей флорентийского шёлка, лазоревого и золотого. Он купил её в июле для дома де Вильнёв. Оплата должна была пройти в сентябре, после доставки. Но Клод не вернулся, и теперь кредиторы требуют долг с меня. А у меня нет денег на выплату, потому что Клод увёз с собой всю наличность.
Маргарита слушала, и в голове у неё уже начинали щёлкать цифры. Двести локтей флорентийского шёлка стоили целое состояние. Если партия предназначалась для отца, значит, контракт существовал ещё до её свадьбы. Пьер Обер наверняка знал об этой сделке, но мог умолчать, чтобы не нервировать хозяина раньше времени.
– Сколько требуют кредиторы?
Жанна назвала сумму. Маргарита прикусила щёку изнутри. Немало. Но если шёлк действительно на складе и качество то, что обещано, выгода перекрывала долг втрое.
– Вы хотите, чтобы я договорилась с отцом о выкупе партии, – сказала она. Не вопрос. Утверждение.
Жанна кивнула.
– Если дом де Вильнёв заберёт шёлк и выплатит хотя бы часть суммы сейчас, я смогу рассчитаться с кредиторами и выиграть время, пока Клод… пока ситуация не прояснится.
Маргарита несколько секунд молчала, глядя на сломанное колесо своей кареты. Потом повернулась к Жанне.
– У вас в карете есть место?
Карета Жанны Перье оказалась просторнее, чем выглядела снаружи. Внутри пахло лавандой и дорожной пылью. На сиденье лежала шерстяная шаль, а под ней, свернувшись калачиком, спала девочка лет пяти. Тёмные кудри разметались по подушке, маленький кулак прижат к щеке.
Маргарита остановилась на полушаге.
– Ваша дочь?
– Мари, – ответила Жанна. – Она устала. Мы едем третий день.
Маргарита осторожно села напротив, стараясь не разбудить ребёнка. Аньес устроилась рядом с кучером Жанны на козлах. Жиль остался у сломанной кареты: было решено, что он дождётся здесь, а из ближайшего города за ним пришлют телегу с новым колесом.
Карета тронулась. Девочка не проснулась, только повернулась на другой бок и что-то пробормотала во сне. Маргарита смотрела на неё и думала о том, каково это: тащить пятилетнего ребёнка по пыльным дорогам, не зная, жив ли твой муж, прячась за задёрнутыми шторками.
– Вы сказали, что Клод имел дела с людьми разных вер, – осторожно начала она.
Жанна посмотрела в окно.
– Клод католик. Я тоже. Но его главный поставщик во Флоренции женат на сестре женевского банкира, а двое его лучших красильщиков были гугенотами из Тура. Он работал с теми, кто делал хорошее дело, и не спрашивал, в какую церковь они ходят по воскресеньям.
Она повернулась к Маргарите, и в её взгляде было что-то одновременно жёсткое и хрупкое.
– После двадцать четвёртого августа этого оказалось достаточно, чтобы к нам пришли с вопросами. Вежливыми вопросами, но от тех ответов зависело, заберут ли у нас дом.
Маргарита молча кивнула.
– Кто именно?
– Человек по имени Гийом Рено. Стряпчий. Раньше он представлял интересы одного из кредиторов Клода, мелкого, незначительного. Но теперь, когда Клод не может ответить сам, этот Рено скупил несколько долговых расписок и требует всё разом. Склад, товар, даже мебель из дома.
– И вы думаете, что он знает о шёлке.
– Он знает. И он хочет получить его по цене долга, а не по рыночной стоимости. Если я не найду покупателя раньше, Рено заберёт шёлк за треть цены, а мне останется только долг.
Маргарита откинулась на спинку сиденья. Вот теперь картина стала ясной. Не просто торговая история. Хищник, который пользуется чужой бедой.
Она прикинула расклад. Отец знает Перье и знает шёлк. Контракт существует. Если шёлк действительно хорош, то дом де Вильнёв может выкупить партию, расплатиться с Жанной и перепродать товар с прибылью. Для отца это не благотворительность. Это сделка.
Но для этого нужно действовать быстро. Раньше, чем Рено получит судебное решение.
– У вас есть документы на шёлк? Накладные, расписки от флорентийского продавца?
***
Жанна наклонилась и достала из-под сиденья маленький кожаный саквояж. Раскрыла его, и Маргарита увидела аккуратно сложенные бумаги: контракты, расписки, таможенные отметки.
– Всё здесь. Я забрала из конторы Клода в первый же день, когда поняла, что Рено начал действовать.
– Умно.
Они проехали ещё лье, прежде чем Маргарита заметила всадников.
Трое мужчин на хороших лошадях ехали навстречу, но при виде кареты один из них придержал коня и что-то сказал остальным. Все трое остановились на обочине и стали ждать.
Маргарита наклонилась к окну. Мужчины были одеты не как солдаты: суконные камзолы, дорожные плащи, добротные сапоги. Слуги богатого человека или мелкие дворяне, нанятые для конкретного поручения.
Жанна побледнела.
– Этот, справа, с рыжей бородой. Он был в нашем доме три дня назад. С бумагами от Рено.
Маргарита почувствовала, как сердце ударило быстрее. Она выглянула ещё раз. Рыжебородый смотрел прямо на карету.
– Они видят, что герба нет. Могут не узнать.
– Узнают лошадей, – прошептала Жанна. – Это кони Клода. Рыжебородый был у нас в конюшне.
Маргарита стиснула зубы. Думай. Быстро.
Она посмотрела на спящую Мари, на Жанну с её белым как мел лицом, на саквояж с документами. Потом открыла дверцу кареты на ходу и крикнула кучеру:
– Остановите!
Карета встала. Пыль ещё не улеглась, когда Маргарита спрыгнула на землю.
Она шла к всадникам ровным шагом, не торопясь и не замедляясь. Терракотовое платье было пыльным, волосы выбились из-под чепца, но спину она держала прямо, и взгляд был таким, каким смотрел её отец на нерадивых поставщиков: спокойным, оценивающим и совершенно не испуганным.
– Добрый день, господа. Я графиня де Монтиньяк.
Рыжебородый чуть наклонил голову, но не спешился.
– Мадам. Мы ищем одну даму, которая задолжала нашему хозяину значительную сумму и уехала из города, не рассчитавшись.
– Кто ваш хозяин?
– Мэтр Гийом Рено, стряпчий.
Маргарита чуть приподняла подбородок.
– Стряпчий посылает вооружённых людей за женщиной с ребёнком? Ваш мэтр Рено путает стряпчую контору с разбойничьей шайкой.
Рыжебородый поморщился.
– Мадам, речь о серьёзном долге. Имущество мадам Перье может быть арестовано по решению суда.
– По решению суда, – повторила Маргарита, выделяя каждое слово. – Не по решению троих верховых, которые догоняют карету на дороге. Покажите мне судебную бумагу.
Рыжебородый переглянулся со спутниками. Бумаги у них не было, и все четверо это понимали.
Маргарита сделала ещё шаг ближе.
– Вот что я вам скажу, господа. Мадам Перье едет со мной, и документы на шёлк находятся в моих руках. Мой отец, Анри де Вильнёв, имеет действующий контракт на эту партию. Выкуп будет произведён законным порядком, через нотариуса, с полным расчётом по всем обязательствам.
– Мы не можем позволить…
– Вы не можете позволить? – Маргарита подняла брови так высоко, что рыжебородый осёкся. – Вы собираетесь задержать карету графини де Монтиньяк на королевской дороге? Без судебного предписания? Попробуйте. Мой муж, граф де Монтиньяк, будет очень рад узнать, что стряпчий из Лиона считает себя вправе останавливать его жену.
Тишина. Лошадь рыжебородого переступила с ноги на ногу, звякнув удилами.
Маргарита говорила и сама чувствовала, как слова складываются в стену. Каждое имя, каждый титул, каждое упоминание закона ложилось кирпичом. Она не лгала ни единым словом: контракт существовал, нотариальная сделка была возможна, а имя Монтиньяк весило больше, чем имя лионского стряпчего.
Но где-то внутри, за этой стеной, билось понимание: будь она одна, без титула, без мужнина имени, без золотого герба, эти трое не стали бы слушать.
Рыжебородый облизнул губы.
– Мэтр Рено не оставит этого дела, мадам.
– Пусть не оставляет. Пусть придёт к нотариусу с документами, как приходят порядочные люди. Если его требования законны, суд их удовлетворит. Если нет, тем хуже для него.
Она развернулась и пошла обратно к карете, не оглядываясь. Между лопатками жгло, словно кто-то смотрел ей в спину через прицел арбалета. Но шаги оставались ровными.
Села в карету. Закрыла дверцу.
– Едем, – сказала кучеру.
***
И только когда карета тронулась, она позволила рукам задрожать.
Жанна смотрела на неё широко раскрытыми глазами.
– Вы… они просто отступили.
Маргарита разжала пальцы, которые всё ещё сжимали складку юбки.
– Они отступили, потому что у них не было бумаги. Если бы было судебное предписание, графский титул не помог бы.
Она говорила спокойно, но внутри всё ещё билась горячая волна. Страх, злость и что-то третье, острое, похожее на азарт. Отец бы узнал это чувство. Он испытывал его, когда торговался с поставщиком, который начинал с запредельной цены, и выигрывал.
– У нас мало времени, – продолжила Маргарита. – Рено не дурак. Он пошлёт за настоящей бумагой. Сколько времени нужно на получение судебного решения в Лионе?
Жанна прикинула.
– Если Рено уже подал прошение, дней пять. Может, неделя.
– Значит, у нас пять дней. За это время мы должны быть у моего отца, составить договор о выкупе шёлка и заверить его у нотариуса. Как только товар переходит к дому де Вильнёв по законной сделке, Рено может размахивать своими расписками сколько угодно: шёлк будет уже не ваш, а наш, и его долговые претензии к нему не относятся.
Жанна молча кивнула. Потом наклонилась и поправила шаль на спящей дочери.
– Мадам де Монтиньяк.
– Маргарита, – поправила она.
– Маргарита. Зачем вы это делаете?
Маргарита посмотрела в окно. Поля текли мимо, сухие и золотые, и где-то далеко впереди синела полоска леса, за которой начинались земли отца.
– Потому что шёлк стоит вчетверо больше долга, и мой отец не упустит такую сделку, – сказала она. – И потому что Рено не имеет права грабить женщину только потому, что её муж уехал.
Жанна очень долго молчала. Потом сказала тихо:
– Клод говорил, что с Анри де Вильнёвом можно иметь дело. Он никогда не упоминал дочь.
– Он не знал, что у Анри де Вильнёва есть дочь, которая разбирается в шёлке лучше, чем в вышивании, – ответила Маргарита и впервые за этот день улыбнулась.
Мари зашевелилась, открыла глаза и уставилась на Маргариту с тем безмятежным интересом, который бывает только у маленьких детей.
– Ты кто? – спросила девочка.
– Твоя мама расскажет, – ответила Маргарита. – А пока ты спала, мы с ней договорились о кое-чём полезном.
***
К вечеру они добрались до поместья де Вильнёв. Солнце уже касалось верхушек деревьев, когда карета остановилась у ворот.
Анри де Вильнёв вышел на крыльцо в потёртом домашнем камзоле, широкоплечий и грузноватый, с обветренным лицом бывшего военного. Седоватая борода была аккуратно подстрижена, но глаза выглядели усталыми.
Он увидел дочь и на мгновение замер, словно не ожидал, что она приедет так скоро. Потом обнял её, крепко и коротко, как обнимал в детстве.
– Марго.
– Здравствуй, отец.
Она отстранилась, и Анри заметил Жанну с ребёнком на руках. Брови поползли вверх.
– А это…
– Мадам Жанна Перье. Жена Клода Перье. Того самого, у которого ты заказал двести локтей флорентийского шёлка.
Анри молчал ровно три секунды. Потом перевёл взгляд на дочь.
– Входите, – сказал он.
Разговор длился два часа. Маргарита разложила документы на отцовском столе, и они разбирали их один за другим: контракт на поставку, расписки от флорентийского посредника, таможенные отметки из Лиона, долговые обязательства Клода Перье и требования Рено.
Анри читал медленно, водя пальцем по строчкам. Пьер Обер, вызванный из города запиской, приехал к ночи и тут же включился в работу: считал суммы, сверял даты, прикидывал расходы.
Маргарита сидела рядом, подливала вино и время от времени вставляла замечания. Она знала эти числа. Знала цены на шёлк, знала, сколько стоит лазоревый краситель и почему золотой стоит дороже. Знала, что двести локтей флорентийского шёлка в нынешней ситуации, когда торговые пути нарушены, а многие лавки закрыты, можно продать с наценкой, которую полгода назад никто бы не принял.
Анри слушал дочь, и выражение его лица менялось. Не удивление, нет. Он всегда знал, что Маргарита умна. Просто раньше у неё не было повода показать это в деле.
– Выкуп выгоден, – сказал Пьер наконец, откладывая перо. – Если шёлк того качества, что обещают расписки, мы окупаем сделку за два месяца.
– При условии, что Рено не успеет наложить арест, – добавил Анри.
– Не успеет, – сказала Маргарита. – Нотариус в городе. Завтра утром составим договор, после обеда заверим. Деньги?
Анри посмотрел на Пьера. Пьер кивнул.
– Хватит. Впритык, но хватит.
Анри повернулся к Жанне, которая сидела в углу, прижимая к себе уснувшую Мари.
– Мадам Перье. Я выкуплю шёлк по справедливой цене. Контракт будет оформлен на условиях Клода, а не на условиях вашего стряпчего. Остаток суммы, за вычетом долга кредиторам, получите вы.
Жанна подняла голову. Губы у неё дрожали, но голос был ровным.
– Благодарю вас, мсье де Вильнёв.
– Благодарите мою дочь, – сказал Анри и впервые за весь вечер улыбнулся.
Маргарита вышла во двор, когда все разошлись. Ночь была тёплой и тихой, пахло скошенной травой и отцветающими розами. Звёзды светили так ярко, что были видны очертания дальних холмов.
Она села на каменную скамью и вытянула ноги. Тело гудело от усталости, но голова была ясной.
Из дома вышел Анри. Сел рядом, помолчал.
– Когда ты стала такой? – спросил он.
Маргарита повернулась к нему.
– Какой?
– Такой. Ты разговаривала с Обером, как торговец. Считала в уме быстрее меня. Стояла перед тремя вооружёнными людьми на дороге и не побежала.
Маргарита подумала. Когда именно? Может, когда впервые вошла в лавку отца и увидела, как он щупает ткань и на ощупь определяет, добавили ли в шёлк дешёвую нить. Может, когда училась считать расходы и видела, как один неверный столбик цифр превращает прибыль в убыток. А может, совсем недавно: когда узнала, что её брак недействителен, что жизнь, которую ей обещали, стоит на лжи, и всё равно решила остаться.
– Не знаю, отец. Наверное, ты не всё замечал.
Анри хмыкнул. Протянул руку и положил тяжёлую ладонь ей на плечо.
– Монтиньяк хороший человек?
Маргарита подумала о Филиппе. О том, как он стоял на крыльце в расстёгнутом дублете. О его голосе, когда он сказал «за тебя». О том, что с ним бывает легко и бывает трудно, но никогда не бывает пусто.
– Да, – сказала она.
Она не добавила: «и я, кажется, начинаю к нему привыкать так, что потом будет больно отвыкать». Не сказала, потому что сама ещё не была готова произнести это вслух. Чувство, которое жило внутри, было слишком новым, слишком неловким, как платье, сшитое чуть свободнее, чем нужно: не мешает, но ещё не сидит по фигуре.
– Хорошо, – сказал Анри и больше ни о чём не спрашивал.
Несколько минут они сидели молча. Где-то в конюшне фыркнула лошадь. Из-за приоткрытого окна на втором этаже доносилось тихое мурлыканье Аньес, которая что-то напевала, укладываясь спать.
На следующее утро Маргарита проснулась рано. Солнце только поднялось, и двор был ещё влажным от росы.
Она оделась, спустилась вниз и нашла Жанну на кухне. Мари сидела на табуретке и ела кашу большой деревянной ложкой, перемазавшись до бровей. При виде Маргариты девочка серьёзно кивнула, как будто они были давние знакомые.
Жанна выглядела иначе: выспалась, причесалась, и лицо её, хоть и оставалось бледным, уже не было серым от усталости.
– Я подготовила документы для нотариуса, – сказала Жанна, кивнув на стол, где лежала аккуратная стопка бумаг.
Маргарита взяла верхний лист, пробежала глазами. Всё точно, всё на месте.
– Поедете со мной? – спросила она.
– Если вы не против.
– Я против того, чтобы вы оставались здесь и нервничали. Собирайтесь.
Они поехали в город в карете Жанны. Маргарита сама объяснила нотариусу условия сделки. Старик в очках слушал, макал перо в чернильницу и записывал, время от времени переспрашивая цифры. Маргарита повторяла терпеливо и точно. Пьер Обер, прибывший с утра верхом, ждал за дверью с деньгами.
***
К полудню договор был составлен, подписан и заверен печатью. Шёлк переходил к дому де Вильнёв. Жанна получала первую часть выплаты немедленно, остаток в течение месяца после проверки товара.
Когда они вышли от нотариуса, Маргарита обернулась к Жанне.
– Теперь пусть ваш Рено приходит с любыми бумагами. Шёлк ему уже не достанется.
Жанна сжала губы, чтобы они не дрожали.
– Спасибо.
Маргарита пожала плечами.
– Это сделка. Вы получили деньги, мы получили шёлк. Благодарить не за что.
Но Жанна покачала головой.
– Вы могли проехать мимо. Могли не останавливаться, когда карета сломалась. Могли не слушать незнакомую женщину без герба на дверцах.
– Могла, – согласилась Маргарита. – Но тогда я не узнала бы, что у моего отца на складе в Лионе лежит партия шёлка, которая стоит в четыре раза больше, чем за неё просят. Я жадная, мадам Перье. Это мой главный порок.
Жанна впервые улыбнулась.
Маргарита задержалась у отца ещё на два дня. Проверила счета, поговорила с Пьером о текущих поставках, написала список тканей, которые стоило закупить к зиме, пока цены не поднялись. Анри смотрел, как она работает, и молчал, только иногда качал головой, будто спорил с кем-то невидимым.
На третий день за ней приехала отремонтированная карета. Жиль привёз новое колесо и выглядел виноватым.
– Ступица треснула ещё до выезда, мадам. Я проглядел. Больше не повторится.
– Не повторится, – подтвердила Маргарита таким тоном, что Жиль кивнул особенно энергично.
Перед отъездом Жанна подошла к ней с маленьким свёртком.
– Что это?
– Образец того самого шёлка. Лазоревый. Я взяла с собой на всякий случай, чтобы показать покупателю. Теперь покупатель нашёлся, и образец вам пригодится.
Маргарита развернула ткань и провела пальцами по шёлку. Мягкий, холодный, с тем особенным блеском, который отличает настоящую флорентийскую работу от подделок. Цвет был глубоким, как осеннее небо за час до темноты.
– Хороший шёлк, – сказала она.
– Клод умел выбирать, – ответила Жанна, и голос её дрогнул.
Маргарита сложила ткань и убрала в дорожную сумку.
– Если будут вести от Клода, пишите мне. Или отцу. Пьер Обер знает, как передать письмо.
Жанна кивнула.
В карете на обратном пути Маргарита сидела тихо и смотрела, как за окном плывут те же холмы, те же поля, то же выгоревшее августовское небо. Аньес вязала. Жиль насвистывал на козлах.
Маргарита достала из сумки кусок лазоревого шёлка и положила на колени. Провела ладонью по ткани ещё раз. Подумала об отце, который впервые посмотрел на неё как на равную. О Жанне, которая ехала по дороге три дня с пятилетней дочерью и кожаным саквояжем, потому что ждать было страшнее, чем действовать. О рыжебородом, который отступил не потому, что испугался молодой женщины, а потому что за молодой женщиной стояло имя.
Имя Монтиньяк.
Имя, которое ей не принадлежало по закону. Которое держалось на тайне, известной только двоим. Которое в любой день могло оказаться пустым звуком, если правда выйдет наружу.
И всё-таки оно защитило Жанну, её дочь и двести локтей шёлка.
Маргарита свернула ткань и убрала обратно.
– Аньес.
– Да, мадам?
– Когда приедем, напомни мне написать Филиппу.
– Вы ему напишете, а не расскажете при встрече?
Маргарита улыбнулась.
– И напишу, и расскажу. Но пока мы едем, я хочу подобрать слова. С ним это почему-то всегда сложнее, чем с рыжебородым стряпчим.
Аньес спрятала улыбку в вязание.
Карета покачивалась на дороге. Впереди, за линией холмов, ждал замок Монтиньяк, и Маргарита впервые подумала о нём не как о чужом доме, куда её привезли по чужому решению, а как о месте, откуда уезжают и куда возвращаются. Это было странное, непривычное чувство. Оно ещё не стало уверенностью. Но на обратной дороге оно грело чуть теплее, чем сентябрьское солнце за окном кареты.