Часть цикла «Ужасы» на ЯПисатель.рф
Меня зовут Гордей Саввич, и тридцать один год я опускаю шлагбаум.
Переезд на семьдесят третьем километре, трасса Витебск — Сураж. Днем тут ничего особенного: пыль, лесовозы, бабы с ведрами идут в Рубу через пути, коровы бредут на выпас и норовят улечься прямо на рельсах — дуры. А ночью остаемся мы вдвоем: я и Найда, дворняга рыжая, приблудилась лет шесть назад да так и живет под крыльцом будки.
Будка у меня добрая. Печка-буржуйка, керосинка на гвозде, транзистор «Океан» на подоконнике, термос с чаем — я в чай кладу чабрец, привычка с фронта, отец так делал. Запах степной, теплый. От него в самой паршивой мгле кажется, что где-то еще есть лето.
Люди думают, страшнее нашей работы разве что в морге. Ерунда.
За тридцать лет я троих снял с путей. Двое пьяные заснули, один сам лег — под скорый, из Полоцка. Ко всякому привыкаешь. Смерть на переезде — она бытовая, как испорченная погода. Пришел поезд, ушел поезд, ты опустил, поднял, записал в журнал время. Поезд — он честный. Гудит, светит фарой, идет по минутам. Ты его слышишь за три версты по дрожи в рельсах, кладешь ладонь на холодную сталь — а она уже поет.
Страшно не это.
Страшно то, что стоит с той стороны шлагбаума. Когда полоса опущена, красно-белая, и за ней, в киселе тумана, — фары. Тихо урчит мотор. И ты ждешь, пока пройдет состав, а тот, в машине, ждет тебя.
В ту осень по трассе ездил человек на светлом «Запорожце».
Первый раз он остановился у меня в сентябре. Шлагбаум опущен, идет товарняк, длинный, цистерны, конца не видать. Из машины вышел мужичок — обыкновенный, лет сорока, кепка, плащ болонья. На рукаве — красная повязка дружинника. Подошел к будке, попросил прикурить. Я дал ему «беломорину».
Разговорились. Он все про маньяка. Слыхал, говорит, Саввич, у нас душитель объявился? По всему району баб находят — в кюветах, в посадках, у трассы. Косынкой, говорит, душит, и записку кладет. Дружина по ночам патрулирует, вот и меня, мол, поставили. Ловим гада.
Я покивал. Мне-то что. Я свое дело знаю: шлагбаум да журнал.
Он еще постоял, покурил. Смотрел, как я хожу к путям, слушаю рельс. И вдруг спросил — а много ль тут по ночам народу ходит? Баб-то, говорит, одиноких? Которые с последнего автобуса, пешком до Рубы?
Много, говорю. Автобус в двадцать три пятнадцать, а потом до утра — ни души. Идут по обочине, в темноте.
Он опять улыбнулся.
Вот с той поры я его и запомнил.
Он стал появляться. Не каждую ночь — раз в неделю, раз в две. Всегда когда шлагбаум внизу. Приткнет «Запорожец» к обочине, погасит фары — и сидит. Ждет. Из будки мне видно только силуэт да огонек папиросы, разгорается, гаснет.
А по трассе идут женщины.
Одна — с фермы, Валентина, зоотехник, я ее знал. Голова платком, ватник, резиновые сапоги. Идет домой в Рубу, три километра по темени. И вот однажды у переезда ее нагоняет он. Опустил стекло. Что-то сказал — тихо, ласково. Садись, мол, подвезу, чего одной-то, время нынче лихое, маньяк ходит.
Я стоял в двух шагах, за шлагбаумом, и у меня внутри что-то дернулось — резко, как рыба на крючке.
Валя, крикнул я. Валентина. Иди-ка сюда, чаю налью, поезд еще долго.
Она обернулась. Помялась. И — слава богу — пошла ко мне. А он посидел, посидел, да и тронулся в туман. Я слышал, как «Запорожец» долго урчал за поворотом, будто не уехал, а спрятался.
Валя пила чай и смеялась: чего ты, дядь Гордей, всполошился. Хороший мужик, дружинник, он и меня прошлый раз подвозил. Я молчал. Как ей сказать, что у хорошего мужика в глазах, когда фара выхватит, — пусто. Совсем. Как в колодце, куда лунный свет не достает дна.
В ту ночь по «Океану» ловилась Москва.
Сквозь треск, сквозь вой эфира пробивалась песня — та самая, что тогда крутили везде, из каждого окна, «Машина Времени». Я ее и сейчас, как заслышу, — весь холодею.
«Вот новый поворот, / и мотор ревет. / Что он нам несет — / пропасть или взлет, / омут или брод...» Читать далее ->
Подпишись, ставь 👍, Чехов молча одобряет!
#ужас #ночь #переезд #туман #маньяк #Витебск #шлагбаум #страх