Судья медленно перелистнула последнюю страницу дела и подняла на меня глаза. В них не было ни холода, ни формальности – только усталая внимательность человека, который за свою карьеру насмотрелся на самые разные комбинации человеческого отчаяния и наглости. В маленьком зале заседаний, пропахшем пылью и старыми бумагами, висела та особенная тишина, которая бывает только между ударами молотка. За окном августовское солнце безжалостно плавило асфальт, но здесь, внутри, время текло иначе – вязко и тяжело, как расплавленный воск. Я сидела за столом ответчика, чувствуя, как тонкая ткань делового костюма прилипает к спине, и старалась не смотреть на пустующий стул представителя истца. Должник, тот самый человек, чьи нежилые помещения мы с таким трудом выкупили в ноябре, сегодня не почтил своим вниманием этот суд. Возможно, он уже знал, что победа у него в кармане. Возможно, он просто не хотел лишний раз видеть мои глаза. А возможно, ему было плевать – он уже выиграл апелляцию, отменившую тот злополучный исполнительный сбор, и теперь спокойно наблюдал, как мы пытаемся выкарабкаться из этой ямы.
Это началось не вчера и даже не в прошлом месяце. Всё закрутилось еще прошлой осенью, когда на торгах, организованных судебными приставами, мы приобрели несколько нежилых помещений. Объекты были хорошие – ликвидные, с правильной планировкой, в районе с развитой инфраструктурой. Мы долго их выискивали, проверяли документы, консультировались с оценщиками. Казалось, что сделка – просто подарок судьбы. Но я, как человек с пятнадцатилетним стажем в юридической практике, всегда знала: подарки судьбы обычно оказываются ловушками, просто очень хорошо замаскированными. Итоговая цена была ниже рыночной – всего на двадцать процентов, но эта двадцатка и должна была, по задумке приставов, покрыть долг должника по исполнительному сбору. Мы внесли задаток, перечислили основную сумму, получили на руки протокол о результатах торгов и справку о полной оплате. Акт приема-передачи подписали, ключи нам отдали – всё, как положено. Оставалась только одна формальность: регистрация права собственности в Росреестре. Процедура техническая, почти автоматическая. Я уже мысленно выдохнула и переключилась на другие проекты – у меня их всегда несколько, как карманов в сумке, в каждом свои проблемы и свои клиенты. Но не прошло и двух недель, как мне позвонили из нашей службы недвижимости и сказали: регистрация приостановлена. Причина? Обременение в виде ареста, наложенного тем же самым приставом, который проводил торги, до сих пор не снято. Парадокс. Ведь мы купили помещение именно на основании этого ареста, он был законным основанием для торгов, но после их завершения продавец – в лице государства – обязан был обеспечить чистоту объекта. Пристав же уперся рогом, как молодой бык, впервые увидевший красную тряпку. «Не могу снять обременение, пока не будет окончательного решения по оспариванию исполнительного сбора», – сухо объяснила мне по телефону его помощница. Я тогда еще удивилась: а какое отношение этот спор имеет к нам? Мы – добросовестные приобретатели, исполнили свои обязательства сполна. Но мир юриспруденции – это мир паутины, где одно неосторожное движение дергает за десятки нитей, и неизвестно, какая из них окажется смертельной.
Мы подали иск о снятии обременений и принудительной регистрации нашего права. Это был логичный шаг, почти механический в нашей работе. Клиент, пожилой бизнесмен с вечно встревоженным взглядом, переживал, но я заверила его: процедура стандартная, суды в таких вопросах, как правило, становятся на сторону покупателей – ведь торги уже состоялись, деньги ушли на депозит приставов. А пока мы готовили документы, должник – тот самый владелец помещений – не дремал. В феврале, прямо как гром среди ясного неба, пришла новость: апелляционный суд отменил постановление о взыскании исполнительского сбора. Это означало, что основание, по которому вообще были назначены торги, признано незаконным. Фундамент, на котором стояла наша сделка, внезапно оказался карточным домиком. Я помню тот день: февральский ветер хлестал ветками по окну моего кабинета, в чашке давно остыл кофе, а я перечитывала текст апелляционного определения снова и снова, пытаясь найти в нем спасительную оговорку. Не нашла. Сбор отменили полностью, без всяких «но». Это был нокаут.
Наш иск о регистрации права отклонили – судья первой инстанции, сухая женщина с пронзительным взглядом за толстыми линзами очков, резонно заметила, что раз основание торгов отпало, то и требования о принудительной регистрации преждевременны. Она оказалась права, чего уж там. Но в тот момент я почувствовала, как земля уходит из-под ног. Потому что следом, как пружина, разжавшаяся с выстрелом, должник подал встречный иск о признании торгов и договора купли-продажи недействительными. Ответчиком в этом новом деле стал мой клиент – тот самый, который уже дважды переводил крупные суммы на депозит, который уже видел свои помещения, мерил их шагами и планировал ремонт. Мы превратились из охотников в дичь. Быстро, почти мгновенно. Как будто кто-то переключил свет, и мы ослепли на повороте.
На первое заседание я не попала. В тот день у меня была параллельно еще одна экспертиза по совершенно другому делу – я, как паук в центре паутины, держу в голове до пяти процессов одновременно, и иногда нити путаются. Пришлось послать коллегу, стажера с горящими глазами и еще не остывшим дипломом. Он вернулся растерянный и немного испуганный: судья уже настроена отрицательно, истец цитирует апелляционное определение, как мантру, и вообще «пахнет жареным». Я выслушала его, кивнула и сказала: «Ничего, на второе приду сама». Потому что когда пахнет жареным – самое время заходить с той стороны, откуда ветер не дует, а тянет запах денег, которые пока еще лежат на депозите приставов и ждут своего часа. В тот вечер я долго сидела на кухне, перебирая в уме факты, даты, цифры. Главная задача была кристально ясна: суд мы, скорее всего, проиграем – слишком сильный аргумент у должника в виде отмены исполнительного сбора. Но я не привыкла проигрывать без боя. И бой, который я задумала, был не с судьей и не с оппонентом. Это был бой за возврат денег. Чужих денег, которые мой клиент доверил моей квалификации и моей интуиции.
И вот 18 августа я сидела в этом зале, чувствуя спиной холод пластикового кресла и всей душой – что ситуация похожа на шахматную партию, где пешки уже почти все сметены, а король – то есть депозит приставов – пока еще стоит на месте, но вот-вот может быть съеден неизвестно кем. Судья – женщина лет сорока пяти, с короткой стрижкой и массивным обручальным кольцом, которое она постоянно крутила пальцем – перечитала материалы и посмотрела на меня поверх очков. «Ваша позиция, представитель?» – спросила она. И в этот момент я сделала то, чему меня научила жизнь и тысяча выигранных дел: я не стала спорить, не стала цитировать законы, не стала напирать на несправедливость. Я просто сказала правду. Ну, почти правду – приправленную той особенной интонацией, когда ты выглядишь абсолютно спокойной, даже немного уставшей, но за этим спокойствием – стальная пружина профессионализма. «Уважаемый суд, – начала я, и мой голос показался мне самой чужим и ровным. – Мы понимаем, что решение, скорее всего, будет принято не в нашу пользу. У нас нет иллюзий. Но я прошу суд указать в резолютивной части решения, что оно является прямым и безусловным основанием для возврата денежных средств, уплаченных моим доверителем на депозит судебных приставов, в полном объеме».
Секундная пауза. Судья откинулась на спинку кресла – медленно, как будто давая себе время переварить услышанное. Ее глаза чуть сузились. Она привыкла к агрессивным адвокатам, к потокам цитат и ссылок, к требованиям отложить заседание и приобщить еще пять томов дополнительных документов. Но к такому – чтобы ответчик добровольно признавал иск и просил всего лишь строчку в решении – она явно была не готова. Это был как жест фокусника, который вытаскивает из пустого рукава не кролика, а чек на всю сумму аукциона. Я видела, что она задумалась. В ее голове, как в хорошем компьютере, начал прокручиваться алгоритм: законно ли это? А имеет ли суд право прописывать такие условия по ходатайству стороны, которая не заявляла самостоятельных требований? А не возникнут ли потом вопросы у вышестоящей инстанции? Но я не дала ей времени на поиск формальных отговорок. Я полезла в свою кожаную папку – старую, потертую на углах, с медной застежкой, которую подарил мне на десятилетие практики один благодарный клиент – и извлекла на свет нужную бумагу.
Это была справка из службы судебных приставов, подписанная главным специалистом того самого отдела, где лежали наши деньги. Там четко значилось: остаток денежных средств на депозитном счете составляет такую-то сумму, которая точно соответствует и задатку, и основной сумме, внесенной моим клиентом. Жирная печать, жирная подпись. Всё как я люблю – сухо и неопровержимо. «Ваша честь, – продолжила я, передавая справку через секретаря, – это подтверждение того, что средства не ушли на счета бюджета, они лежат мертвым грузом на счете приставов. Если решение признает торги недействительными, но не станет основанием для их возврата, моему доверителю придется инициировать отдельное производство, платить государственную пошлину – которая по этому иску составит несколько сотен тысяч рублей – и ждать еще полгода, а то и год. Это несправедливо, ваша честь. Мы не хотим злоупотреблять правом. Мы просто хотим вернуть то, что уже и так принадлежит нам по факту – потому что помещения мы так и не оформили, фактически ими не владели, а теперь, по всей видимости, и не сможем владеть».
Судья взяла справку в руки, повертела, хмыкнула. Это был переломный момент – я видела по тому, как чуть дрогнули уголки ее губ, как она переглянулась с секретарем. Она начала принимать мою версию игры. Но это было только начало представления.
«Хорошо, – сказала она наконец. – Но как мы это оформим процессуально? У вас нет отдельного требования о возврате денег, вы не подавали встречного иска. Это не соответствует предмету спора». Я внутренне улыбнулась – вот он, тот самый миг, когда надо не бросать монетку в фонтан желаний, а аккуратно положить ее в руку нужному человеку. «Мы можем сделать это в рамках урегулирования спора, – ответила я, стараясь говорить так, будто мы обсуждаем погоду. – В протоколе заседания фиксируем мое заявление о согласии с иском. В резолютивной части вы формулируете пункт примерно так: «Настоящее решение является основанием для возврата с депозитного счета УФССП денежных средств, уплаченных ответчиком в счет оплаты стоимости имущества и задатка». И всё. Никакого встречного иска не надо. Это просто констатация последствий недействительности сделки. Тем более, что я имею право заявить такое ходатайство, ведь мы – сторона по делу и наши интересы прямо затрагиваются этим вопросом».
Судья нахмурилась – не сердито, а сосредоточенно, как математик, проверяющий сложную формулу. Она начала вслух перебирать варианты: «Но это должно быть обосновано законодательством. Статья 167 ГК РФ о последствиях недействительности сделки... Да, там двусторонняя реституция. Но она предполагает, что каждая сторона возвращает другой всё полученное по сделке. Здесь продавцом выступает взыскатель – но фактически деньги на депозите приставов. Это вопрос исполнения, а не признания...» – «Ваша честь, – перебила я мягко, но настойчиво, – я принесла с собой платежные поручения. Мы заплатили задаток и основную сумму. Вот оригиналы банковских выписок, вот копии. Это не просто слова – это реальные финансовые потоки, которые можно проследить. Приставы уже подтвердили их наличие. Если сейчас мы не закрепим в решении этот пункт, то на следующей неделе эти деньги могут быть распределены между другими взыскателями – у должника их много. И мы останемся у разбитого корыта, с недействительной сделкой и без денег. Справедливость должна быть оперативной, иначе она не справедливость, а просто ритуал».
Она кивнула, и я поняла – она на моей стороне. Не потому что я такая убедительная или красивая (хотя костюмчик был беспроигрышным, темно-синий, как вечернее небо). А потому что я предложила ей простое и элегантное решение проблемы, которое не требовало от нее лишней бумажной волокиты. Судьи это любят – когда юрист сам расстилает перед ними красную дорожку, а они просто идут по ней, делая вид, что так и было задумано. Мы взяли перерыв – всего пятнадцать минут – чтобы я могла оперативно через ноутбук, который всегда лежит в моей сумке на случай форс-мажоров, отправить на почту суда те самые платежные поручения. Пальцы летали по клавиатуре с такой скоростью, будто я играла виртуозный этюд. Я даже не смотрела на экран – я смотрела в потолок и мысленно формулировала ту самую фразу, которую потом выведут в решение. Она должна была быть безупречной: с одной стороны, достаточно общей, чтобы не вызывать вопросов у вышестоящих инстанций, с другой – настолько конкретной, чтобы пристав не мог ее проигнорировать. Я написала проект пункта на бумажке от руки – мой старый трюк: когда пишешь ручкой, мозг работает лучше, чем когда стучишь по клавишам. Судья, взяв у секретаря мое послание, прочитала и одобрительно качнула головой. Бинго.
Когда мы вернулись за столы, я чувствовала себя не столько юристом, сколько оперативником, который только что обезвредил бомбу. Представителей должника на заседании не было – и это был подарок, о котором я даже не мечтала. Потому что если бы они присутствовали, они бы обязательно начали спорить, лезть с формальностями, требовать, чтобы мы подавали самостоятельный иск и платили госпошлину – им было выгодно, чтобы моя клиентка увязла в бюрократических крючках и потеряла интерес к возврату, а деньги пошли бы в счет других их долгов. Но их не было – случайность, или небрежность, или уверенность в своей победе, которая ослепила их настолько, что они потеряли бдительность. А я всегда знала: пока противник спит, надо двигаться. И двигалась.
«Ваша честь, – сказала я уже в финале, когда судья объявила о своем намерении удовлетворить иск истца, но с учетом моего ходатайства. – Я хочу еще раз публично поблагодарить суд за возможность урегулировать все вопросы в одном процессе. Потому что, поверьте, я прекрасно отдаю себе отчет: заявление о возврате денег – это технический момент, но для моего доверителя это вопрос жизни и бизнеса. Он уже потерял помещения, которые так хотел. Если он потеряет еще и деньги – это просто катастрофа». Судья посмотрела на меня долгим взглядом – тем самым, который женщина-профессионал бросает на женщину-профессионала, признавая в ней равную. Она понимала, что я не просто тяну одеяло на себя – я вытягиваю своего клиента из финансовой пропасти, в которую его столкнула цепочка нелепых случайностей: и отмена сбора, и упрямство пристава, и скорость должника, который подал иск первым. И в том, что я сейчас прошу, не было ни грамма наглости – была только чистая юридическая необходимость, приправленная опытом и чутьем. Когда она зачитала резолютивную часть, в которой значилась заветная фраза – про возврат денег – я почувствовала, как гора с плеч падает. Не целиком, но хотя бы верхняя ее часть, та самая, что давила на дыхание. За дверями зала улыбнулась своему отражению в стеклянной витрине – мы сделали это. Мы проиграли по существу, но выиграли по деньгам.
Теперь о том, что было до этого дня и что будет после. История с возвратом от приставов началась еще весной, как только пришло апелляционное определение об отмене сбора. Мы с клиентом тогда еще не знали, что должник собирается оспаривать торги, и думали, что сможем вернуть деньги по упрощенной схеме: просто написать заявление в службу приставов, приложить решение суда, и они переведут сумму обратно. Наивность, достойная первого курса юрфака. Приставы, эти хранители бюрократической веры, заявили, что без судебного акта, конкретно и прямо указывающего на обязанность возврата, они не могут расстаться с деньгами, даже если они наши по всем законам логики. «Это не наши полномочия, – вещала главный судебный пристав, грузная женщина с голосом, как у диктора советского радио. – Идите в суд». И мы пошли – но в суд по обжалованию их бездействия. А потом, пока это обжалование тянулось, должник переиграл нас, подав иск о недействительности торгов, и нам пришлось переключиться на эту плоскость. Я потратила несколько месяцев, пытаясь донести до приставов простую истину: если сбор отменили, значит, вся процедура взыскания незаконна, значит, наши деньги – это неосновательное обогащение государства. Но их нельзя было прошибить логикой. Только решением суда, только жирной печатью и подписью судьи. Они как кремень – дашь слабину, и они сломают тебя. Поэтому наша победа 18 августа была не просто тактическим успехом – это был стратегический прорыв. Теперь в руках у нас есть документ, где черным по белому написано: торги недействительны, и деньги подлежат возврату. Это как ключ от сейфа, который мы держали в руке, а он всё не подходил к замку – и наконец щелкнул.
Многие спрашивают меня: а почему вы сами не подали такой иск? Зачем ждали, пока должник вас обгонит? Отвечу честно – мне нечего скрывать. Во-первых, мы действительно не успели. Должник оказался проворнее – он, видимо, держал наготове юристов, как охотничью свору, и как только апелляция встала на его сторону, он спустил их с поводка. Мы же поначалу надеялись на мирное урегулирование с приставами, и это была наша стратегическая ошибка. Я не люблю признавать ошибки, но если я о них молчу – я перестаю быть профессионалом. Во-вторых – и это главное – если бы мы были инициаторами иска о признании торгов недействительными, то по закону мы обязаны были оплатить госпошлину, исходя из цены иска. А цена иска – это стоимость помещений. Несколько сотен тысяч рублей! Вы только вдумайтесь: чтобы вернуть свои же собственные деньги, которые мы отдали приставам, мы должны были бы заплатить государству еще один огромный налог. Это же абсурд, достойный пера Гоголя или Салтыкова-Щедрина. Когда я объяснила это своему клиенту, он побледнел, потом покраснел и сказал только одно слово: «Нет». И я была с ним абсолютно солидарна. Потому что в нашей профессии важно не только выигрывать процессы, но и сохранять деньги клиента, а не транжирить их на пошлины, которые потом не вернуть даже в случае победы. Должник же, когда подавал свой иск, оплатил пошлину – но это были его расходы, его риск. Мы просто воспользовались плодами его предприимчивости, оседлав его же иск как удобный транспорт до нужной станции. Звучит цинично, но в судебных баталиях цинизм – это второе имя выживаемости.
Сейчас, оглядываясь назад, я вижу эту историю не как победную, а как жизненно необходимую. Мы не победили должника – он добился признания торгов недействительными, и это его триумф. Но мы превратили его триумф в наш спасательный круг. Когда я выходила из здания суда в тот августовский вечер, на небе уже зажигались первые звезды, а воздух пах гарью и пылью уходящего лета. Я набрала номер клиента и сказала ему: «Деньги вернем. У нас есть решение. Теперь приставы не отвертятся». Он молчал несколько секунд, а потом я услышала в трубке что-то похожее на всхлип – мужчина под шестьдесят, строящий бизнес с нуля, дважды обманутый системой и однажды спасенный адвокатом, который не побоялся на заседании просто попросить судью написать нужные слова. И это – главный урок этого дела. Иногда не надо строить крепости из аргументов. Иногда достаточно просто попросить. Но просить надо правильно, в нужное время, в нужном месте и с нужными бумагами в руках. И иметь смелость сказать: «Я проигрываю, но я забираю свое».
Я не знаю, сколько еще нам придется ждать фактического перевода денег – приставы есть приставы, они любят тянуть кота за хвост. Но теперь у нас есть не просто договоренность, а судебный акт, который можно предъявить к исполнению. Это мощнее любых устных обещаний. Я уже подготовила заявление в службу с приложением копии решения, и завтра утром мы его подадим. И если потребуется, я дойду до самого верха этого бюрократического монстра, потому что за спиной у меня – клиент, который поверил мне, когда я сказала, что мы выкрутимся. И я выкрутилась – не благодаря знанию законов, а благодаря пониманию человеческой природы. Судьи, приставы, адвокаты – все они люди. И с людьми можно договориться, если предложить им не воевать, а решить задачу. Если бы я начала спорить с судьей на втором заседании, доказывать, что торги законны, что мы имеем право на регистрацию – меня бы просто высмеяли и вынесли отрицательное решение без всяких дополнительных пунктов. Но я не стала играть в поддавки. Я сыграла в свою игру, где главный приз – не победа, а спасение.
В моей практике было много дел: и разводы с дележкой офшоров, и банкротства с поддельными векселями, и наследственные войны, где братья готовы были перегрызть друг другу глотки из-за бабушкиной дачи. Но это дело стало для меня особенным. Оно напомнило мне старую истину, которую я выучила еще в университете, когда мы разбирали римское право: «Dura lex, sed lex» – закон суров, но это закон. Однако между буквой закона и его духом всегда есть щель, и в эту щель может пролезть юрист, который не боится просить. Не требовать, не угрожать, не шантажировать – а именно просить, объясняя, почему это справедливо. И когда я увидела ту формулировку в проекте решения, я поняла, что моя тактика сработала идеально. Мы не стали врагами суду – мы стали его союзниками в поиске разумного выхода.
Я представляю сейчас лицо должника, когда он получит копию решения и увидит тот самый пункт. Он наверняка будет в бешенстве – ведь он хотел не только вернуть свои помещения, но и оставить наши деньги замороженными на счете как искупительную жертву за нашу дерзость. Но мы оказались хитрее. Мы не нарушили ни одной нормы, не подали ни одного фальшивого документа. Мы просто были там, где нужно, и сказали то, что нужно. Это и есть адвокатское искусство – быть не львом, который рычит, а змеёй, которая знает, когда укусить, а когда просто прошептать нужное слово. И в этом деле я была именно змеёй – холодной, расчетливой и абсолютно безжалостной к оппоненту, но теплой и заботливой к своему клиенту.
Когда я сейчас перечитываю свои заметки по этому делу, я вижу, как много было моментов, которые могли пойти не так. Если бы судья отказалась рассматривать мое ходатайство, сославшись на процессуальные тонкости. Если бы представитель должника пришел на заседание и начал возражать. Если бы я не взяла с собой справку из приставов или платежки. Если бы я опоздала на пять минут. В любой из этих точек история могла бы повернуться против нас, и мы бы остались ни с чем. Но удача любит подготовленных, и я пришла на заседание как солдат на поле боя – со всем арсеналом. В моей голове прокручивалось одновременно три плана: «А», «Б» и «В». План «А» сработал. И это дало мне ощущение, которое не купишь ни за какие деньги, – вкус победы, даже если она замаскирована под поражение.
Сейчас, когда я пишу этот текст у себя в кабинете дома, за окном уже темнеет, и моя кошка, старая и мудрая, как любой юрист после пятидесяти, спит на папке с новыми делами. Я смотрю на экран, и перед глазами всплывает тот зал заседаний, луч солнца, упавший на судейский стол, и моя рука, протягивающая справку из приставов. Я помню, как билось сердце в тот момент – не от страха, а от азарта. Как в молодости, когда я только начинала и каждое дело было битвой за самоутверждение. С годами азарт не ушел, он просто стал глубже, спокойнее, как подземная река. И я знаю, что это не последняя моя история, но она останется в моей памяти как пример того, как можно проиграть сражение и выиграть войну, если не терять головы и вовремя произнести всего одну фразу: «Просто попросите».
Мой клиент уже вчера звонил, справлялся о сроках. Я успокоила его: теперь никаких препятствий нет. Пристав не сможет сказать, что ему нужно еще какое-то решение. Наше решение уже содержит всё. Даже если они попытаются тянуть, мы подадим жалобу на бездействие, и тут уже у них не будет аргументов. Это дело научило меня еще одной важной вещи: никогда не недооценивай силу процессуального маневра. Часто исход дела решается не на стадии доказывания фактов, а на стадии того, как ты выстраиваешь диалог с судом. Мы не доказывали, что мы правы – мы доказали, что мы разумны. И разумность в глазах судьи стоит дороже любых прецедентов. Потому что судья тоже хочет спать спокойно, зная, что ее решение не породит новых исков, новых жалоб и новых витков тяжбы. Я дала ей эту уверенность, и она отплатила мне той самой формулировкой.
Напоследок, когда я уже собиралась уходить из суда, ко мне подошла секретарь и шепнула: «Вы так здорово это провернули. Я даже не думала, что такое возможно». Я улыбнулась и сказала: «Возможно всё, если не бояться просить». И это чистая правда. Мы живем в мире, где слишком многие боятся попросить – будь то о помощи, о справедливости или о простой строчке в судебном решении. А ведь иногда всего одно слово меняет всё. Сегодня этим словом было «возврат». Завтра оно может быть чем-то другим. Но суть останется: юрист – это не просто исполнитель закона, это переводчик человеческих нужд на язык права. И если перевод сделан правильно, то даже проигранное дело может оказаться самым выигрышным в твоей карьере.
Я допиваю свой уже остывший кофе и закрываю ноутбук. На столе лежит красивый бланк с печатью суда – наше решение, наша индульгенция. Я провожу пальцами по его поверхности и думаю о том, как много несправедливости можно исправить, если не опускать руки. Мы вернем деньги. Мы их вернем обязательно. А пока – я просто рада, что была там, в том зале, в тот день, когда от меня зависела судьба человека, доверившего мне свои средства. Я не подвела. И в следующий раз, когда я окажусь в подобной ситуации, я снова скажу судье: «Просто попросите». Потому что это работает. Потому что это – мой метод, моя философия и моя маленькая победа в большом мире юридического хаоса.