Правовое зазеркалье

Я помню тот день до мельчайших подробностей. Стояло невыносимое июльское ростовское пекло, воздух плавился над асфальтом, а в моём кабинете на Ворошиловском проспекте кондиционер работал на износ, но всё равно не справлялся. Я сидела и перечитывала определение Верховного Суда, которое пришло по электронной почте. Руки дрожали. Нет, не от жары. От осознания того, что мы это сделали. Что справедливость, пусть и с чудовищным опозданием, но всё-таки восторжествовала. Валентина Ивановна Пономаренко вошла...

В кабинет вваливается мужчина. Точнее, он не вваливается – он вплывает, как пароход, нагруженный обидой. Пиджак нараспашку, галстук съехал набок, глаза горят праведным огнём. Он садится на стул, закидывает ногу на ногу, потом передумывает, вскакивает и начинает мерить шагами ковёр. Я смотрю на папку с делом – там иск о разводе, раздел имущества, дети. И я знаю, что сейчас прозвучит сакральная фраза, ради которой, собственно, этот визит и затеян. – Она разрушила семью, – говорит он, и голос его дрожит от искренности, как струна дешёвой гитары...

Я сидела в своём кабинете и перебирала бумаги, когда в дверь постучали. На пороге стояла женщина лет тридцати пяти, с лицом, на котором, как мне показалось, отпечатался весь ужас предстоящего развода: глаза красные, плечи ссутулены, пальцы теребили край платка. Я уже приготовила блокнот для стандартных записей — раздел имущества, алименты, место жительства детей, — но женщина, едва опустившись на стул, выдала такое, от чего у меня отвисла челюсть. — Я не разводиться, Юлия Сергеевна, — сказала она, и голос её дрожал, но не от ревности, а от какой-то другой, более глубокой обиды...

Это был не обычный вторник. Скорее, вторник, переломленный пополам чьей-то чужой, наглой и до жути беспечной волей. Я сидела в своём кабинете на Большой Дмитровке, пила уже третью чашку кофе, потому что утро не задавалось с самого момента, как я открыла глаза, и пыталась доделать исковое по совершенно скучному бракоразводному делу. Раздел совместно нажитого — это, знаете ли, рутина, от которой сводит скулы. И тут в двери раздался стук. Не робкий такой, нервный стук перепуганной птицы, а глухой, тяжёлый удар кулаком, от которого задребезжало стекло в старом книжном шкафу...

— Он оставил носки. Под стулом. А ещё чайный пакетик. На подоконнике. Я насчитала четырнадцать чайных пакетиков за неделю, — сказала женщина, поправляя идеально накрахмаленный воротничок. Она сидела напротив меня в кресле, которое стоило как мой первый автомобиль. На столе уже остывал кофе, который я так и не попробовала. Потому что когда женщина начинает рассказ с носков и чайных пакетиков — кофе лучше не пить. Вдруг там таллий? Шучу, конечно. Но, как говорила одна моя коллега по цеху, если вы семейный...