Район Войковской — типичный спальный район с маленькими хрущёвками и уютными двориками под густой зеленью больших деревьев, можно приехать в любой российский город и увидеть точно такие же тополя и кустарники, те же кирпичные дома и панельки. Спальные районы — клоны советской архитектуры, разбросанные по бескрайним просторам страны. Мне сложно использовать слово «Родина», в нём есть какой‑то пафос, что для меня это слово мне трудно сказать… люди, искусство, литература, дом детства, родители…
Иду по Третьему Войковскому проезду, спешу и волнуюсь, что я ему скажу, я не знаю, честно, мне просто хочется на него посмотреть. Неловко признать в себе желание банально‑бытового любопытства.
По правую руку от меня раскинулся прилавок, маня разнообразием овощей и фруктов, радуя глаз пёстротой красок. Оранжевые шляпки лисичек просились на сковородку, но нет: «Простите, не сегодня». Королевский ужин гурмана отменяется, я здесь по делу.
Волнение снова откликается слабостью в ногах и учащённым пульсом. Если снимать на телефон без стабилизатора, «съёмка с рук», камера будет дрожать.
Обхожу дом, ищу нужный адрес, а вдруг не найду. В своих фантазиях я уже в студии рисую с Норштейном портрет с натуры и веду философские беседы. Наивность.
Вижу подъезд и несколько человек у входа. Я пришла.
У входа стояла девушка с чёрными вьющимися волосами, собранными в пучок на затылке, куртка оверсайз, длинная юбка, рюкзак. Она не в очереди, пропустила меня вперёд. Во время короткого разговора она представилась актрисой, на вид ей лет двадцать пять. Протиснувшись в подъезд, я увидела небольшое помещение — предбанник, несколько человек внутри. Юрий Борисович увлечённо беседовал с посетительницами о поэзии и литературе. Он выглядит моложе и бодрее своих восьмидесяти четырёх лет, отличная дикция. Он говорил много, а мы слушали, позже я включила камеру, он заметил, но ничего не сказал.
Юрий Борисович декламировал стихи по памяти, изредка поглядывая на мой телефон в руках, я снимала. Он сидел на деревянном табурете в рубашке цвета хаки, в окружении своих книг, постеров и открыток. В студии повсюду полки со всякой мелочёвкой: рисунки, медальки, магнитики, различные сувениры, на полу валялась чья‑то визитка. Рядом со мной стояла приятной наружности женщина лет пятидесяти, стройная блондинка.
На двери студии висела фотография собаки и подпись «Погладь Кузю». Я не сразу поняла фразу на двери, блондинка охотно мне пояснила смысл фразы и кто такой Кузя. К сожалению, Кузи больше нет.
Мне нравится общаться с незнакомцами в плацкартных вагонах, на вокзалах, в аэропорту или в очередях, в такие моменты люди более настоящие, я для них своего рода приёмник информации и не более. Они заполняют временной промежуток чьим‑то молчаливым участием без необходимости произвести впечатление. Так и в этот раз женщина была настроена на монолог.
Она работает бухгалтером, любит театр, рисует и пишет тексты. Как мне это всё знакомо. Сколько нас таких — жадных до впечатлений. Я решила, что она не замужем, моя стереотипная догадка.
Оказавшись в студии, я отчётливо понимала, мне необходимо выяснить, как снимался «Ёжик в тумане», каким образом достигли объёмного изображения. Уникальность мультфильма не только в его философском содержании, но и в техническом приёме.
Нижний ярус студии Норштейна разделён на две части полками и станком. Станок — авторская разработка самого Норштейна, именно благодаря этому станку туман в мультфильме настоящий.
Станок давно не использовали, помещение заставлено различными вещами, загораживающими доступ к рабочей поверхности аппарата. Мне бросился в глаза «стеклопакет» станка, как же всё просто! Мне стало стыдно за свою недалёкость, эффект глубины достигнут за счёт нескольких ярусов стекла, их около пяти. На каждый ярус кладут рисунок, выполненный на прозрачном целлулоиде, такой материал пропускает свет и изображение светится изнутри.
Сотрудник студии, невысокий пожилой мужчина с густыми седыми бровями и мягким тихим голосом, провёл небольшую лекцию о мультипликации и техниках съёмки. Мы говорили о современном кино, и как один случайный кадр может изменить всё повествование и даже идею фильма.
Мне живо откликается наш диалог, атмосфера студии держит меня уже неделю, мысленно я не раз возвращаюсь в отсек со станком и рулонами целлулоида. Художнику важно поделиться своим видением, и не всегда такой подход находит своего зрителя. Мы оцениваем творческие работы по своим эмоциональным ощущениям. Норштейн не вписался в современный капитализм, его мультфильмы не для массового зрителя, они не «делают кассу», они воспитывают хороший вкус.
