Финальное заседание состоялось в середине декабря. Я шла в суд пешком, без шапки, под ледяным ветром. В сумке лежали все документы, которые я собирала почти три месяца. Юрист шёл рядом и молчал. Он всегда молчал перед заседаниями.
В зале было мало людей. Игорь сидел с другой стороны, бледный, подтянутый, в новом костюме. Оксаны рядом не было – видимо, поняла, что этот цирк скоро закончится. Мы встретились взглядами, и я не отвела глаз.
Выступали свидетели. Сухо, по делу. Потом юрист показал платёжки, которые подтверждали: мамины деньги ушли на первоначальный взнос. Игорь пытался доказать, что это был подарок, а не вклад, и его адвокат требовал признать переводы безвозмездной помощью. Но свидетели и бумаги говорили об обратном.
Судья вынесла решение не сразу – попросила выйти. Минут двадцать мы стояли в коридоре, и я не могла смотреть на Игоря, хотя чувствовала его взгляд на себе. Он курил у окна, а потом вдруг тихо спросил:
– Неужели тебе не стыдно? Мать на старости лет превратить в тяжбу.
Я повернулась к нему:
– Мне стыдно, что я восемь лет называла тебя мужем. А теперь стыдно не будет.
В зале объявили: иск удовлетворить частично. Суд признал долю моей матери в квартире и обязал произвести размен через продажу. Игорю придётся либо выкупить нашу долю, либо продавать квартиру целиком. Я вышла на улицу и впервые за долгое время вдохнула полной грудью. Но радость была короткой.
Через неделю мама слегла с сердцем. Врач скорой сказал, что давление зашкалило на нервной почве. Я сидела у её постели, держала её сухую ладонь и думала: я всё сделала по закону, но почему так больно? Мама открыла глаза и прошептала:
– Прости, что я втянула тебя.
– Это не ты, мам, – я погладила её по голове. – Это он.
Игорь съехал из квартиры в конце месяца. Напоследок написал: «Теперь радуйся. Свою мать ты отстояла. А своё счастье потеряла». Я не ответила. Просто удалила переписку и внесла его номер в чёрный список.
Через полгода мы продали квартиру. Денег хватило, чтобы купить просторную однушку для нас с мамой и сделать в ней ремонт. Я вышла на новую работу – товароведом в магазин строительных товаров. Мама понемногу восстанавливалась, училась ходить без ходунков. По вечерам мы пили чай на маленькой кухне, и она иногда плакала, глядя на фотографию той, старой квартиры. Я не плакала.
Теперь, оглядываясь назад, я понимаю: я потеряла не только мужа. Я потеряла ту наивную себя, которая верила, что «свои люди» всё поймут и всё простят. Стоило ли это того?