– Значит так, такси до колонии теперь обойдётся в тридцать тысяч в месяц. Скидываемся пополам.
Валентина Семёновна произнесла это с порога, даже не сняв ботинки. За её спиной, в тёмном проёме лестничной клетки, маячила Ирина. Сестра мужа. Обе стояли так, будто пришли за своим.
Татьяна отступила на шаг и положила руку на дверной косяк.
– Проходите. И объясните, о чём речь.
Свекровь шагнула в прихожую, оглядела вешалку, обувную полку. Нагнулась, подняла детский ботиночек. Миланин. Покрутила в пальцах.
– Ты хоть понимаешь, что Дима голодает? Что ему нужны деньги на сигареты, на чай, на нормальные продукты. Ему четыре года сидеть. А ты тут ботиночки беленькие покупаешь.
Ирина стояла уже за спиной матери. Сняла пуховик, бросила на тумбу. Плюхнулась на банкетку, вытянула ноги в носках.
– Таня, мы не скандалить пришли, – заговорила она тоном, каким говорят с безнадёжно тупыми. – Мы предлагаем по-семейному. Половина на тебя, половина на нас.
Татьяна прикрыла дверь. Глухо щёлкнул замок.
– С чего бы мне вообще платить? Я подала на развод. Дело в апелляции.
Валентина Семёновна резко повернулась. Лицо у неё было круглое, румяное, с мелкими усиками над верхней губой.
– Ах, ты подала. Кто ж тебя такую умную замуж-то брал? Дима. Он тебя с ребёнком из съёмной конуры забрал, в эту квартиру привёз, машину тебе подарил на последние. А теперь он сидит, а ты в развод?
– Машина кредитная, между прочим, – тихо сказала Татьяна. – И кредит я сама плачу. С зарплаты логопеда. Шестьдесят пять тысяч. Из них ипотека тридцать две.
– Вот! – свекровь подняла палец. – Ипотека! Она за эту квартиру. Где ты живёшь. А Дима где? На нарах! И ему что, скидываться не надо?
Ирина закинула ногу на ногу и посмотрела на неё снизу вверх.
– Тань, мы же по-хорошему. Давай просто по пятнадцать с каждой стороны. И будем возить по очереди. Ну не бросать же его.
Татьяна вдруг подумала, что в этой квартире она одна. Милана в саду. Телефон на кухне. Муж в колонии. И две женщины, которые смотрят на неё как на должницу.
– Я не буду платить за вашего сына, – сказала она ровно. – Он виноват. Суд признал. Мошенничество. Пострадали люди. Мне теперь с этими людьми на одной улице жить.
Валентина Семёновна побагровела. Не как помидор, а как-то неровно, пятнами. Сжала сумочку обеими руками.
– Виноват он, значит. А кто его покрывал? Кто с ним по ресторанам ходил? Кто в Турцию летал, когда он эти свои схемы крутил?
– Я не знала.
– Все вы не знали! – Ирина встала с банкетки. – А когда он тебе шубу подарил, ты знала? А когда ремонт тут затеял, знала?
Татьяна посмотрела на неё долгим взглядом.
– Шубу он мне не дарил. Это подделка. А ремонт мы делали на мои декретные.
Тишина стала плотной. В соседней квартире зашумела вода.
Свекровь качнула головой.
– Короче. Или ты скидываешься, или мы забираем ключи и будем сами сюда ездить, когда захотим. Это квартира нашего сына. Не только твоя.
Татьяна почувствовала, как деревенеют пальцы. Она смотрела на связку ключей, что лежала на тумбе. Два ключа, брелок с буквой «М». Второй комплект был у Дмитрия. А где он теперь? В камере хранения. Скорее всего, у свекрови.
– Ключи вы не получите, – произнесла она. – Это моё жильё. И я прошу вас покинуть квартиру.
Валентина Семёновна не двинулась. Только улыбнулась одними губами.
– Поживём – увидим.
Они ушли не сразу. Свекровь долго пила чай на кухне, потом ходила в туалет, потом стояла в дверях и рассказывала, как тяжело Диме в изоляторе. Ирина в это время листала что-то в телефоне и время от времени хмыкала.
Когда за ними наконец закрылась дверь, Татьяна села на пол в прихожей. Прижалась спиной к стене. Напротив стояли Миланины ботиночки, поставленные не так, как она утром ставила. Свекровь успела их переставить.
Она просидела так минут десять. Потом поднялась, налила воды и позвонила свекрови.
– Валентина Семёновна, давайте договоримся. Я могу раз в месяц передавать продукты. Не деньги. Продукты на пять тысяч. Но не больше.
Трубка молчала. Потом донеслось дыхание.
– Не утруждайся. Мы сами справимся. Но ты ещё вспомнишь, что от семьи открестилась.
Короткие гудки.
Вечером Татьяна рассказала маме. Нина Павловна слушала, не перебивая, только перекладывала очки с места на место.
– Тань, ты правильно, что не дала. Но будь с ней осторожнее. Валентина Семёновна злопамятная. Я их семью двадцать лет знаю. Если она что-то решила – пиши пропало.
Татьяна смотрела на спящую дочку. Милана разметалась по подушке, раскинула руки. На соседней подушке лежал зайчик с оторванным ухом.
– Мама, они ключи не просили. Они их имеют в виду.
– Вот именно. Меняй замок.
Татьяна усмехнулась.
– Замок – это полбеды. Там свекровь такая, что через три месяца придётся в суд идти.
Мама налила чай. Помешала ложкой.
– Иди. Если что, я с Милашей посижу.
Ночью Татьяна не спала. Слушала, как за окном ветер шевелит голые ветки. Ей было страшно. Не за себя. За то, что Милана может однажды открыть дверь и увидеть на пороге бабушку, которую почти не знает, но которая будет вести себя как хозяйка.
Под утро она встала и выложила из ящика инструменты. Нашла отвёртку. Старый ключ. Завтра после сада купит новый замок.
============================
Прошло две недели. Ключи свекровь так и не отдала. Более того, она стала приходить.
Первый раз – в среду. Татьяна была в центре, вела занятие с мальчиком, который не выговаривал «р». Телефон завибрировал в сумке. Она не ответила. Потом сообщение от соседки, тёти Люды: «Таня, у тебя какие-то женщины дверь открывают. Всё ли нормально?»
Татьяна перезвонила в перерыве.
– Они что, зашли?
– Ну да. Сначала стояли, копались. Потом вышли с пакетом.
– С каким пакетом?
– Чёрный такой. Большой.
Татьяна отпросилась с работы. Директор, Лариса Викторовна, поджала губы:
– Татьяна Сергеевна, вы второй раз за месяц отпрашиваетесь. Я понимаю, у всех бывают трудности, но у нас очередь.
– У меня в квартиру зашли без спроса, – ответила Татьяна. – Мне нужно проверить.
Директорша не стала спорить.
Дома пахло чужими духами. Сладкими, приторными. Татьяна обошла комнаты. Дверцы шкафов на месте, вещи вроде не тронуты. На кухне открыта форточка. В холодильнике появилась банка варенья, которой она не покупала. На столе лежала записка: «Привезли Миланушке гостинец. Бабушка В.С.».
Руки дрожали. Татьяна взяла записку, скомкала, бросила в мусорку. Потом достала телефон и набрала свекровь.
– Валентина Семёновна, почему вы открываете мою квартиру своим ключом?
Та, как ни в чём не бывало, ответила спокойно:
– А что такого? Я внучке гостинчик принесла. Она ж мне родная.
– Ключи у вас от чужого жилья. Я просила их вернуть.
– Тань, ну не выдумывай. Квартира оформлена на Диму и на тебя. Половинка. Я имею право проверять его имущество.
– Вы не имеете права входить, пока я живу в этой квартире и я собственник.
– А я к сыну хожу.
– Сын в колонии.
Свекровь выдержала паузу. Слышно было, как звякнула посуда. Она, наверное, на кухне у себя сидела.
– Это пока. А вернётся – спросит, почему мамку не пускали. Вот и расскажешь.
Татьяна закрыла глаза.
– Если вы ещё раз войдёте без моего ведома, я вызову полицию.
– Вызывай, – легко согласилась Валентина Семёновна. – И что ты им скажешь? Что родная бабушка внучке варенье принесла? Тебя же на смех поднимут.
После разговора Татьяна сходила к соседке. Тётя Люда, женщина шестидесяти четырёх лет, бывшая учительница, рассказала подробнее:
– Их двое было. Одна постарше, вязаная шапка, вторая лет сорока, накрашенная. Старшая ключом открыла, спокойно так. Зашли, пробыли минут десять. Вышли с пакетом.
– Вы не спросили, кто они?
– Так я подумала, может, родственницы. Они же ключами открыли.
Вечером Татьяна забрала Милану из сада. Девочка всю дорогу щебетала про утренник, про то, что ей дали роль снежинки. Татьяна слушала и прикидывала, где купить новый замок.
– Мам, а баба Валя мне правда гостинец принесла?
Вопрос прозвучал так неожиданно, что Татьяна сбилась с шага.
– Откуда ты знаешь?
– Она вчера приходила в сад. Показала мне конфеты. Сказала, что принесёт, когда мама разрешит.
Татьяна остановилась. Присела перед дочкой на корточки. Та смотрела ясными серыми глазами.
– Миланочка, если бабушка Валя придёт в сад без меня, ты к ней не выходи. Хорошо?
– Почему?
– Потому что так надо.
В этот же вечер в почтовом ящике она нашла письмо. Жёлтый конверт с прозрачным окошком. Внутри – напечатанное на серой бумаге уведомление: «ООО “Экспресс-Займ” требует погашения задолженности по договору займа № 3217-Т от такого-то числа. Заёмщик: Дмитрий Андреевич Кошкин. Контактный номер: Татьяна Сергеевна Кошкина».
Дмитрий взял микрозайм. Сто сорок тысяч. За полторы недели до ареста. Телефон указал её.
Татьяна стояла у подъезда с конвертом в руке. Милана тянула её за рукав.
– Мам, пойдём домой.
– Сейчас, солнышко.
Она подняла дочку на руки. Вошла в подъезд. Поднялась на четвёртый этаж. Достала ключи. Вставила в замок. Дверь открылась бесшумно.
В прихожей горел свет. Она его не включала.
На тумбе лежала чужая перчатка. Женская. Бежевая. Пахло теми же сладкими духами.
Татьяна завела Милану в комнату, включила ей мультик. Потом взяла телефон и набрала свекровь.
– Это снова вы?
– А что такое? – голос у той был сонный.
– Вы оставили перчатку у меня в прихожей.
Молчание.
– Ой, точно! А я уж обыскалась. Завтра заскочу.
– Не заскочите. Я перчатку выброшу.
Свекровь засмеялась.
– Тань, ну чего ты нервная такая? Подумаешь, зашла женщина попить водички. Ты ж всё равно на работе.
Татьяна сжала телефон. Ей хотелось кричать. Но рядом сидела дочка и смотрела мультики, поджав под себя ноги.
– Я звоню вам в последний раз. Если вы ещё раз появитесь в моём доме без моего согласия, я подам заявление в полицию.
Свекровь перестала смеяться.
– Подавай, милая. Подавай. Только сначала узнай, кто у тебя в квартире прописан.
И отключилась.
Татьяна не поняла. Стояла с телефоном, смотрела на погасший экран. «Кто у тебя прописан». Что это значит?
В комнате Милана допела песенку из мультика.
============================
Ответ Татьяна получила через несколько дней. Пришла бумага из управляющей компании: выписка из домовой книги. В квартире, кроме неё, Миланы и Дмитрия, были прописаны Валентина Семёновна Кошкина и Ирина Дмитриевна Кошкина.
Регистрация. Постоянная. Датирована днём, когда Дмитрий ещё был на свободе, за две с половиной недели до суда.
Татьяна держала лист и не могла понять, что с ним делать. Бумага была тоненькая, с печатью. «Кошкина Валентина Семёновна, 1965 года рождения. Зарегистрирована по адресу: город Тверь, улица Лесная, дом 12, квартира 44». И та же строчка – про Ирину.
Она села за стол. Налила чай, но пить не стала. В голове не укладывалось. Дмитрий прописал мать и сестру. Без её ведома. В их общую с ней квартиру.
Позвонила юристу. Тот, молодой парень по имени Максим, которого ей порекомендовала коллега, долго молчал в трубку.
– Татьяна Сергеевна, по закону он имел право. Он собственник доли. Согласие второго собственника на регистрацию члена семьи формально нужно, но на практике, если не прийти и не написать письменное несогласие, всё проходит. А он, видимо, оформил через МФЦ.
– И что теперь?
– Они имеют право пользования жилым помещением. Зарегистрированы. Теперь их можно снять с регистрации только через суд. Займёт от трёх месяцев. И это если не будут упираться.
Татьяна закрыла рукой глаза.
– Они мне прохода не дают. Ключи у них. Заходят, когда хотят. Участковый разводит руками, говорит, раз прописаны – пускайте.
– Замок поменяли?
– Меняю в субботу.
– Меняйте. А дальше – подавайте иск о признании регистрации фиктивной. Они не проживали в квартире ни дня. Это доказуемо. Вам понадобятся свидетели, справки, показания. И ещё – вы подали на развод?
– Да. Дело в апелляции.
– Ускорьте. Разводённая жена, которая одна платит ипотеку и содержит ребёнка, в суде смотрится иначе, чем жена осуждённого, которая бодается с его матерью.
После разговора Татьяна долго сидела у окна. За стеклом моросил дождь. На кухне тикали часы. На столе остывал чай.
Она вдруг подумала: а может, не надо было всё это затевать? Ну возила бы раз в месяц продукты. Давала бы по пять тысяч. Терпела бы. Свекровь была бы довольна. Ирина звонила бы реже. Никто бы не прописывался, не ходил бы с ключами.
Но перед глазами встала записка: «Привезли Миланушке гостинец». И чужая перчатка в прихожей. И их лица, когда они сидели у неё на кухне и пили чай, не спрашивая разрешения.
– Нет, – сказала она вслух. – Не буду.
В субботу сменила замок. Соседский мужик, дядя Валера, молча взял триста рублей и вставил новый цилиндр. Старый положил на тумбу. Ключ от старого не подошёл.
– Теперь только твой, – сказал он. – Никакая тёща не зайдёт.
– Свекровь, – поправила Татьяна.
Дядя Валера усмехнулся.
– Это одно и то же.
Через три дня в дверь позвонили. Татьяна глянула в глазок. Участковый. Молодой, лет двадцати семи. С планшетом.
Она открыла.
– Татьяна Сергеевна Кошкина?
– Да.
– Поступило заявление. Валентина Семёновна Кошкина и Ирина Дмитриевна Кошкина утверждают, что вы препятствуете их доступу в квартиру, где они зарегистрированы. Грозят обращением в прокуратуру.
Татьяна стояла босиком на холодном кафеле. Из комнаты слышался голос Миланы: та разговаривала с куклой.
– Они здесь не живут, – сказала Татьяна. – Они прописались без моего согласия. У меня есть выписка.
Участковый устало посмотрел на неё.
– Вы об этом в суде расскажете. А пока – они прописаны. Я обязан зафиксировать, что вы их не пускаете.
– И что будет?
– Ничего. Пока суд не вынесет решение. Но советую: не доводите до принудительного вселения. Им может выдать решение, и тогда уже ничего не сделаете.
Татьяна вернулась в комнату и села на диван. Милана подошла, обняла за ногу.
– Мам, а кто приходил?
– Дядя с работы.
– А баба Валя больше не придёт?
– Не придёт.
– И хорошо. Она громко говорит.
Татьяна прижала дочку к себе. В носу защипало.
Ночью она снова не спала. Вставала, пила воду, смотрела на спящую Милану. Потом села за кухонный стол и написала список доказательств. Квитанции за ЖКУ на её имя. Справка из сада о том, что Милана проживает с матерью по этому адресу. Показания тёти Люды. Свидетели из подъезда. Максим сказал, этого хватит.
Наутро позвонила мама.
– Тань, я в сад Милану отведу. А ты езжай к нотариусу. Пусть заверят копию выписки.
– Уже заказала.
– И вот ещё. Я вчера встретила Валентину в «Магните». Она на весь магазин кричала, что ты её «из квартиры выперла». Народ на тебя смотрел.
Татьяна молчала.
– Тань?
– Мам, я слышу. Мне уже всё равно, что она говорит.
– А зря. Ты в этой Твери ещё жить. Люди верят тому, кто громче орёт.
Татьяна подошла к окну. Во дворе бабушка качала внука на качелях. Утро было серое, мокрое.
– Значит, я буду громче.
Она надела пальто, собрала документы в папку и вышла из дома. В голове пульсировало: «Если я сдамся сейчас, они сядут мне на шею до конца жизни».
============================
Суд назначили через месяц. За это время Валентина Семёновна сделала ещё одну попытку: пришла к детскому саду с пакетом апельсинов и ждала у калитки. Воспитательница её заметила, позвонила Татьяне.
– Она кричит, что внучку не отдаёте. Вызывать полицию?
– Не надо. Я сейчас буду.
Татьяна приехала на такси за десять минут. Вышла, хлопнула дверцей. Свекровь стояла у входа в сад, в вязаной шапке, с апельсинами в сетке. Ирина топталась рядом, делая вид, что говорит по телефону.
– Что вам нужно? – спросила Татьяна, подойдя вплотную.
– Внучку повидать. Ты ей запретила, да?
– Я ей ничего не запрещала. Ей четыре года. Она просто не хочет с вами встречаться.
Валентина Семёновна дёрнула головой.
– Это ты её настроила!
– Вы сами настроили, когда в чужую квартиру без спроса приходили.
Ирина сунула телефон в карман и поджала губы.
– Посмотрим, что суд скажет.
– Обязательно посмотрим.
Татьяна взяла Милану, посадила в такси и уехала. В зеркало заднего вида видела, как свекровь швырнула апельсины в урну.
Заседание началось в десять утра. В зале было пусто – только она, юрист Максим, свекровь с Ириной и судья, женщина лет пятидесяти, с короткой стрижкой и усталыми глазами.
Максим вёл дело спокойно. Татьяна дала показания: свекровь и золовка зарегистрированы, но ни одного дня в квартире не проживали, общих вещей не имеют, никогда не оплачивали коммунальные услуги, не делали ремонт, не ночевали. Привела свидетеля – тётю Люду. Та, волнуясь, рассказала, как видела женщин с пакетом и как они открывали дверь ключом.
Свекровь сидела напротив и смотрела на Татьяну в упор. Потом попросила слово.
– Ваша честь, это квартира моего сына. Он купил её в браке. Я его мать. Я имею право там быть.
Максим встал.
– Вопрос к заявителю. Скажите, вы ночевали в этой квартире хотя бы раз за последние два года?
Валентина Семёновна запнулась.
– Я приходила.
– Ночевали?
Тишина.
– Сколько раз вы оставались на ночь?
– Ну… не оставалась. У меня своя квартира.
Судья подняла бровь.
– Заявитель, вы подтверждаете, что не проживаете по указанному адресу?
– Я туда хожу!
– Формально не проживаете. Это важный момент.
Валентина Семёновна оглянулась на Ирину. Та сидела с каменным лицом.
Судья отложила ручку.
– Суд полагает, что регистрация носит фиктивный характер, поскольку ответчики не вселялись в жилое помещение, не проживали, не вели общего хозяйства. Регистрация прекращена.
Татьяна вышла из зала первой. Руки тряслись. Максим улыбался.
– Поздравляю. Это было несложно.
– Для вас несложно. Для меня – полжизни.
Она села на лавочку в коридоре. Мимо прошла Валентина Семёновна. Не остановилась. Только бросила на ходу:
– Всё равно ты ему не чужая. Жена. Помни это.
Ирина задержалась.
– Поздравляю. Теперь ты для нас мертва. И Милану ты больше не увидишь с бабушкой.
Татьяна подняла глаза.
– Милана сама решит, когда вырастет.
– Ты ей объясни, что её бабушка теперь враг.
Ирина ушла, стуча каблуками по мраморному полу.
Вечером Татьяна сидела на кухне. Милана спала в своей комнате. На столе лежала старая фотография: они с Димой и Миланой на пляже, в Сочи. Дмитрий смеялся, держал дочку на плечах. Татьяна смотрела на снимок и не знала, что чувствовать.
В телефоне пришло сообщение от адвоката мужа: «Дмитрий Андреевич просил передать: жена предала семью». Она не ответила. Удалила переписку.
За окном шумел дождь. Капли текли по стеклу, расплывались в свете фонаря. Татьяна взяла связку ключей, новую, с брелоком-машинкой, и сжала в ладони. Тёплая от рук.
Потом позвонила мама.
– Всё?
– Всё. Суд нас выписал.
– «Нас»?
– Свекровь и Ирину.
Нина Павловна вздохнула.
– Теперь держись, доча. Они могут злобу на ребёнке выместить. На садике, на улице.
– Я знаю.
– И всё равно ты правильно.
Татьяна промолчала. Она не была до конца уверена. Но где-то глубоко, под усталостью, под страхом, под пустотой, жила тихая, спокойная мысль: дом снова стал её.
Она подошла к двери, щёлкнула замком. Потом вернулась на кухню, налила чай и села смотреть, как дождь моет ночную Тверь.
Вопрос остался один: а что было бы правильнее – сохранить с семьёй мужа хоть какой-то мир ради дочки или отрезать всё разом, как сделала она?