Запах корицы не успел раствориться в сыром утреннем воздухе, а Беатриса уже знала: он придёт. Не потому, что обещал. Просто за шесть недель этот человек ни разу не пропустил пятницу.
Она сняла тяжёлый засов, толкнула ставни и впустила в лавку свет сентябрьского утра. Руанские крыши за окном блестели от ночного дождя. По мостовой торопился булочник с корзиной на плече, две служанки несли вёдра от колодца, откуда-то сверху, из-за трубы, ругалась ворона. Обычное утро, каких в её жизни набралось уже двадцать пять лет.
И всё-таки Беатриса поймала себя на том, что расправляет воротник и проводит ладонью по волосам, прежде чем спрятать их под чепец.
Лавка пряностей Дюваль стояла на углу Рю-де-л'Эписери с тех пор, как Беатриса себя помнила. Отец, Жак Дюваль, открыл её задолго до рождения дочери, и запах перца, гвоздики и мускатного ореха впитался в стены так прочно, что никакая побелка не могла его вытравить. Три года назад отца не стало. Мать уехала к сестре в Кан. Беатриса осталась одна, с лавкой, тремя поставщиками, двумя мешками долгов и упрямым нежеланием бросить дело, которому посвятила жизнь.
К сентябрю 1572 года долги были выплачены, поставщиков стало пять, а лавка приносила ровно столько, чтобы жить не бедно и не богато. Соседки, правда, всё больше вздыхали ей вслед. Двадцать пять лет, не замужем, живёт одна над лавкой, каждое утро открывает ставни сама, и единственный мужчина в её жизни – Гийом-носильщик, который таскает мешки с перцем от пристани.
Беатриса расставила на прилавке глиняные горшки. Шафран. Имбирь. Перец чёрный и белый. Гвоздика.
Корица.
Она задержала руку на крышке и почувствовала, как губы сами тронула улыбка. Сколько корицы может купить один человек за полтора месяца? Примерно столько, сколько уместится на кончике ножа, если покупать каждую пятницу и каждый раз просить «самую малую щепоть».
Впервые он появился в конце июля.
Был жаркий день, в лавке стоял густой пряный дух, и Беатриса отмахивалась от мух веточкой розмарина. Дверь открылась, вошёл молодой человек лет двадцати семи, высокий, худощавый, со светло-каштановыми волосами и карими глазами, в которых читалась такая сосредоточенность, будто он явился решать вопрос жизни и смерти. На нём был простой, но чистый камзол, а на пальцах правой руки Беатриса сразу заметила тёмные пятна. Чернила. Не писец, решила она, глядя на крепкие ладони. Переплётчик. Или гравёр.
– Мне нужна корица, – сказал он.
– Палочки или молотая?
Он посмотрел на полки так, будто видел пряности впервые в жизни.
– А что лучше?
Беатриса подняла бровь. За пятнадцать лет у прилавка она научилась отличать покупателя, знающего, чего хочет, от того, кто зашёл случайно. Этот принадлежал ко вторым.
– Зависит от того, для чего вам корица, – сказала она. – Если печь пирог, годится молотая. Если класть в вино, берите палочки.
Он кивнул с видом человека, получившего важнейшее в мире знание.
– Молотую. Совсем немного.
– Сколько именно?
– Самую малую щепоть.
Беатриса отмерила корицу, завернула в бумагу, назвала цену. Он заплатил, не торгуясь, что для руанского покупателя было почти неслыханно. Задержался у двери, обернулся, будто хотел что-то добавить, но промолчал и вышел.
Беатриса проводила его взглядом и забыла к обеду.
Через неделю он пришёл снова. Снова попросил малую щепоть корицы. Снова не торговался. Снова задержался у двери.
На третью неделю Беатриса начала замечать.
Он появлялся всегда в пятницу, всегда около десяти. Просил корицу. Потом принимался разглядывать товар на полках, задавать вопросы. Откуда привозят шафран? Правда ли, что мускатный орех растёт только на одном острове? А чем цейлонская корица отличается от другой? Вопросы были такие, какие задаёт человек искренне любопытный, но не имеющий к пряностям никакого отношения.
***
На четвёртой неделе Беатриса заметила ещё одну вещь. Он покупал корицу, но больше ничего. Ни перца, ни гвоздики, ни имбиря. И каждый раз – ту самую малую щепоть, на которую и мыши бы не позарились.
А на пятой он задержался в лавке так долго, что пришла и ушла мадам Леруа за своим обычным перцем, пришёл и ушёл повар из таверны «Три бочки» с заказом на фунт гвоздики, и даже Гийом-носильщик принёс мешок с пристани, поздоровался и ушёл. Молодой человек всё стоял у полки с имбирём и слушал, как Беатриса рассказывает про торговые пути из Венеции.
Когда он наконец купил свою щепоть и вышел, Беатриса опустилась на табурет и рассмеялась. Впервые за очень долгое время она смеялась от чего-то, не связанного ни с торговлей, ни с долгами, ни с соседскими пересудами.
Она смеялась потому, что поняла. Ему не нужна была корица.
Марта Буше, торговка полотном, чья лавка стояла через два дома, заметила раньше.
– Твой переплётчик опять приходил? – спросила она в тот же вечер, когда они сидели на скамейке у стены и смотрели, как гаснет закат над крышами.
– Он не мой, – ответила Беатриса.
– Пока.
– И не переплётчик. Я не знаю, чем он занимается.
Марта посмотрела на неё так, как умела только Марта: одновременно с нежностью и насмешкой.
– Зато я знаю. Его зовут Тибо Ланглуа, он переплётчик, работает в мастерской Клода Бонне на Рю-дю-Гро-Орлож. Ему двадцать семь лет, не женат, живёт в комнате над мастерской и, судя по тому, сколько корицы он покупает, кормить семью ему пока не на что.
Беатриса рассмеялась.
– Откуда ты всё это знаешь?
– Я торгую полотном, дорогая. Ко мне заходят все: и прачки, и жёны, и горничные. А горничные знают про каждого холостяка в квартале.
Беатриса промолчала. Закат дотлевал над крышами, и первая осенняя прохлада щипала плечи через тонкую ткань рукавов.
– Тебе двадцать пять, – сказала Марта мягче. – Твоя мать пишет мне каждый месяц и каждый месяц спрашивает одно и то же.
– Я знаю, что она спрашивает.
– Беатриса. Я не говорю, что тебе нужно идти за первого встречного. Я говорю, что этот мальчик является каждую неделю и тратит последние деньги на корицу, которая ему не нужна. Ты хотя бы посмотри на него как следует.
Беатриса посмотрела на собственные руки. Ладони пахли мускатным орехом. Под ногтем указательного пальца желтел след куркумы. Руки торговки, не дамы. Руки, привыкшие отмерять, считать, взвешивать.
– Я на него смотрю, – сказала она тихо. – В том-то и беда.
Сентябрь начался тревожно.
Из Парижа приходили известия, от которых люди на рынке говорили тише и оглядывались чаще. Беатриса не лезла в политику и не разбиралась в делах, которые решались при королевском дворе, но даже она чувствовала: что-то изменилось. Торговля шла хуже. Несколько знакомых купцов закрыли лавки. На пристани стояли ящики, за которыми никто не приехал.
Повар из «Трёх бочек» забрал заказ на неделю позже обычного и заплатил не полностью.
– Потом отдам, Беатриса. Время сейчас такое.
Она кивнула, записала долг в книгу и ничего не сказала.
***
Утром в четверг она долго стояла у открытого окна, глядя на улицу. Мостовая была мокрой после дождя. Прошла женщина с корзиной яблок. Проехала телега. Мальчишка гнал палкой козу. Привычный день. Но в самом воздухе было что-то настороженное, какая-то задержка, будто город вдохнул и забыл выдохнуть.
Завтра пятница, подумала Беатриса.
Она спустилась в лавку, проверила мешки, пересчитала остатки, записала расходы. Потом достала из шкафа маленькое зеркало, посмотрела на своё отражение и сердито убрала обратно. Чепец сидел криво. Щеку перечеркнула складка от подушки. Под глазами легли тени, потому что она опять читала допоздна при свече.
Двадцать пять лет. Незамужняя. Торговка пряностями. Пальцы в куркуме. И единственный мужчина, который приходит к ней каждую неделю, покупает корицу на одну выпечку и смотрит на неё так, будто она не Беатриса Дюваль из лавки на углу, а какое-то чудо, привезённое из-за моря вместе с шафраном.
«Хватит», – сказала она себе вслух. Неясно было только, к чему это относилось.
Он пришёл в пятницу ровно в десять.
На нём был тот же камзол, но рубашка свежая и волосы аккуратно зачёсаны. Чернильные пятна на пальцах никуда не делись, и Беатриса давно заметила, что он каждый раз пытается их оттереть. Получалось не до конца. Переплётное ремесло не отпускало так просто.
– Доброе утро, – сказал он с порога и тут же добавил, будто заученную фразу: – Мне нужна корица.
– Знаю, – ответила Беатриса. – Самая малая щепоть?
Он кивнул и улыбнулся. Улыбка у него была неровная, чуть больше с левой стороны, и от этого лицо менялось совершенно. Строгий, сосредоточенный молодой человек на миг превращался в мальчишку, и Беатриса каждый раз ловила себя на желании увидеть эту перемену ещё раз.
Она отмерила корицу. Он подошёл к прилавку и принял бумажный свёрток, едва коснувшись её пальцев. Не ушёл.
– Вы говорили в прошлый раз, что ваш отец ездил за пряностями в Марсель, – сказал он.
– Два раза в год. До того как заболел.
– А вы бывали в Марселе?
– Один раз. Мне было четырнадцать. Отец взял меня с собой, чтобы показать, как устроена торговля на портовых складах. Я запомнила три вещи: море оказалось гораздо больше, чем я представляла, пряности в мешках пахнут совсем не так, как на прилавке, и марсельские торговцы кричат так громко, что в Руане их слышно без всякого курьера.
Он засмеялся. Коротко, почти бесшумно, но глаза стали тёплыми.
– А вы? – спросила Беатриса. – Вы много ездили?
– Мало. Я из Руана, всю жизнь здесь. Дальше Парижа не добирался.
– Зачем ездили в Париж?
– Учился переплётному делу у мастера Жерве. Три года. Вернулся прошлой осенью.
– И теперь работаете у Клода Бонне.
Он замер и посмотрел на неё внимательнее.
– Откуда вы знаете?
– Я торгую пряностями, месье Ланглуа. Ко мне приходят люди и покупают перец. А между перцем и гвоздикой они рассказывают друг другу всё, что известно о соседях.
Тибо слегка покраснел. Краска поднялась от шеи и залила щёки так быстро, что он не успел отвернуться.
– Вы знаете, как меня зовут.
– С третьей недели.
Он молчал. Беатриса смотрела на него через прилавок и чувствовала, как внутри шевельнулось что-то похожее на жалость, но не жалость, а скорее нежность к его неловкости, к этому румянцу, к чернильным пятнам на пальцах, к самой малой щепоти корицы, которую он покупал с таким серьёзным видом, будто от неё зависело счастье целого королевства.
– А я знаю, как зовут вас, – сказал он наконец.
– Ещё бы. Это написано над дверью.
Он снова засмеялся. Положил монету на прилавок, забрал свёрток и ушёл. У двери обернулся. В этот раз Беатриса не отвела глаза.
***
К вечеру пришло письмо от матери.
Короткое, как всегда. Мать писала, что здорова, что тётка Катрин шлёт поклон, что в Кане тоже неспокойно от парижских новостей, и что Морис Прево, владелец суконной мастерской, вдовец сорока трёх лет с двумя детьми и хорошим домом, искал бы себе жену, если бы ему подсказали, где найти разумную, работящую и ещё достаточно молодую женщину.
«Я бы не стала настаивать, – писала мать, – но тебе двадцать пять, Беатриса. Лавка не заменит семью. Пряности не заменят детей. Подумай хорошенько, прежде чем ответишь мне своим обычным способом».
Обычный способ состоял в том, чтобы вежливо, но твёрдо ответить, что лавка приносит доход, что она прекрасно справляется одна и что Морис Прево, при всех его достоинствах, ей не интересен.
Беатриса сложила письмо, положила на стол рядом со свечой и несколько минут смотрела на язычок пламени. Свеча была из дешёвого сала, и запах от неё шёл кислый, тяжёлый. Но сквозь него всё ещё пробивался тонкий след корицы. Он жил в воздухе, в стенах, в дереве прилавка. Он был повсюду, и Беатриса вдруг поняла, что за шесть недель начала связывать этот запах не с товаром, а с пятничным утром и неровной улыбкой человека, который покупал у неё пряности щепоть за щепотью, будто растягивал повод появиться.
Она взяла перо и села писать ответ. Обычный. Вежливый. Твёрдый.
Потом зачеркнула первые три строки, отложила перо и легла спать, так и не дописав.
Через три дня в лавку зашёл человек, которого Беатриса знала давно.
Гаспар Руссель, торговец шерстью, был её соседом по рынку лет пять. Высокий, широкий, с крупным красным лицом и густой чёрной бородой. Ему исполнилось сорок, но выглядел он старше. Жена его умерла прошлой зимой, и с весны Руссель стал появляться у прилавка Беатрисы чаще, чем того требовала его любовь к перцу.
В тот день он пришёл без всякого повода. Постоял у порога, потрогал мешок с гвоздикой, понюхал имбирный корень и наконец сказал:
– Слышал, твоя матушка в Кане.
– Верно.
– Одной тяжело с лавкой?
Беатриса отложила нож, которым нарезала палочку корицы. Посмотрела на Гаспара прямо.
– Нет.
Он кивнул. Потоптался. Провёл рукой по бороде.
– Мне говорили, ты ищешь нового поставщика перца.
– Не ищу. У меня есть Жером из Марселя и Вернье из Лиона.
Руссель помолчал ещё. Потом сказал, глядя куда-то в сторону полки с шафраном:
– Если тебе когда-нибудь понадобится помощь с лавкой, или с деньгами, или просто поговорить по-соседски, ты знаешь, где меня найти. Я тут, рядом. Хороший сосед стоит дороже хорошего поставщика.
Он ушёл, не дожидаясь ответа.
Беатриса долго стояла за прилавком, перебирая палочки корицы. Гаспар Руссель был состоятелен, надёжен и известен по всему рынку как человек, который держит слово. Мать пришла бы в восторг. Марта сказала бы, что это разумный выбор. Хороший дом, дело, деньги, защита. Всё, чего может хотеть одинокая торговка двадцати пяти лет.
Но когда Беатриса представила Гаспара за обеденным столом напротив себя, каждый вечер, из года в год, она почувствовала только усталость. Спокойную, ровную, глухую усталость, от которой не спасёт ни дом, ни деньги.
А когда представила вместо него худощавого переплётчика с неровной улыбкой, почувствовала совсем другое. Сердце толкнулось, и ладони стали горячими, будто она держала их над жаровней. Это другое её испугало.
В следующую пятницу Тибо не пришёл.
Беатриса открыла лавку в обычное время, расставила горшки, поправила вывеску, подмела пол. Пришла мадам Леруа за перцем. Пришёл подмастерье от кондитера за мускатным орехом. Пришла незнакомая женщина, долго выбиравшая между шафраном и куркумой. Тибо не было.
К полудню Беатриса рассердилась на себя. Она торговка. У неё есть лавка, поставщики, счета, расходная книга. Ей не шестнадцать, чтобы считать минуты до чьего-то прихода.
Она пообедала хлебом с сыром, выпила воды, пересчитала деньги в кассе и написала письмо Жерому в Марсель с заказом на новую партию. Чёткий почерк, чёткие цифры. Вот что она умеет. Вот для чего она создана.
В субботу подкрасила ставни. В воскресенье сходила в церковь, где молилась рассеянно и сама злилась на свою рассеянность. В понедельник разобрала запасы на верхней полке и нашла старый горшок отца с засохшим мёдом. Во вторник починила половицу, которая скрипела уже три месяца. В среду навестила Марту и выпила с ней два кувшина сидра.
– Что с тобой? – спросила Марта.
– Ничего. Разбирала запасы.
– Ты разбирала запасы, красила ставни, чинила пол и выпила сидра больше, чем за весь прошлый месяц. Он не пришёл?
Беатриса поставила кружку на стол.
– Его право.
– Его право, – согласилась Марта. – Но ты ждала.
Беатриса не ответила. Марта не стала уточнять. Просто подлила ей сидра и села рядом, плечо к плечу, как они сиживали ещё девчонками.
Вторая пятница тоже прошла без него. Третья. Беатриса продолжала торговать, считать, записывать. Лавка работала. Деньги приходили и уходили. Город за окном жил своей настороженной осенней жизнью, притихший после парижских вестей, осторожный, ощетинившийся запертыми ставнями тех, кто счёл за лучшее не выходить на улицу.
Корица стояла в горшке на прилавке, и никто не просил «самую малую щепоть».
Беатриса ловила себя на том, что каждое утро, открывая ставни, смотрит не на небо и не на мостовую, а на угол улицы, откуда он всегда появлялся. Фигура в простом камзоле, чернильные пальцы, сосредоточенный взгляд. Пустой угол.
***
Через две недели она сказала себе: «Довольно». Произнесла вслух, одна, в пустой лавке, и собственный голос в тишине показался ей чужим и сухим, будто принадлежал другой женщине. Той, что жила здесь до Тибо Ланглуа и его щепотки корицы.
Узнала она случайно.
Повар из «Трёх бочек» зашёл расплатиться за старый долг и между делом упомянул, что Клод Бонне, переплётчик с Рю-дю-Гро-Орлож, потерял два больших заказа из-за парижских событий. Заказчики не прислали оплату, один и вовсе исчез, и мастерская едва сводила концы. Половина подмастерьев ушла.
– А молодой Ланглуа? – спросила Беатриса, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
Повар пожал плечами.
– Вроде остался. Бонне его ценит. Но денег, говорят, нет ни у кого. Скверное время.
Беатриса кивнула, убрала монеты в кассу и закрыла книгу.
Вечером она сидела наверху, в комнате над лавкой, и смотрела на свечу. На этот раз восковую, хорошую. Свеча пахла мёдом, и Беатриса думала.
У неё есть лавка. Есть дело. Есть имя в торговом квартале, заработанное собственными руками. Это не много и не мало, это ровно столько, чтобы ни от кого не зависеть.
У него есть ремесло, чернильные пальцы и комната над мастерской. И, вероятно, совсем нет денег. Даже на самую малую щепоть.
Она могла бы подождать. Он мог бы прийти, когда дела поправятся. Или не прийти никогда. Она могла бы согласиться на Гаспара Русселя, на суконщика из Кана, или вовсе ни на кого. Лавка никуда не денется. Пряности не кончатся. Жизнь будет идти, как шла до него, ровно и предсказуемо, каждый день по расписанию, каждый месяц по счетам. И через год, и через пять, и через десять она всё так же будет открывать ставни, расставлять горшки, продавать перец и гвоздику. Одна.
Беатриса задула свечу, легла в темноте и долго слушала, как стучит дождь по крыше. Капли падали на камень неровно, вразнобой, и в этом отсутствии ритма было что-то мучительное.
Потом встала. Снова зажгла свечу. Посмотрела на своё отражение в тёмном стекле окна и увидела женщину, которая уже приняла решение, просто не успела ещё себе в этом признаться.
Она начала собираться.
Беатриса никогда раньше не ходила на Рю-дю-Гро-Орлож по такому делу.
Утром, ещё до открытия лавки, она надела лучший свой чепец, тот, с кружевом, накинула шерстяную накидку и вышла из дома. Улицы были пусты, только рыночные телеги начинали выстраиваться на площади. Воздух пах мокрым камнем и дымом от первых очагов.
Мастерская Клода Бонне занимала узкий каменный дом с тёмной дверью и маленькой вывеской, на которой был нарисован раскрытый фолиант. Краска на вывеске облупилась, петля на двери просела. Дела у переплётчика и впрямь шли скверно.
Беатриса постояла перед дверью. Вдохнула. Выдохнула. Постучала.
Открыл мальчишка лет двенадцати с перепачканными клеем руками.
– Мне нужен Тибо Ланглуа, – сказала Беатриса.
Мальчишка убежал вглубь мастерской. Послышались шаги, скрип второй двери, тихий голос. Потом в проёме появился Тибо.
Он выглядел усталым. Под глазами залегли тени, скулы обозначились резче, а рубашка была не свежая, а вчерашняя, со следами клея на рукавах. Увидев Беатрису, он замер на месте.
– Мадемуазель Дюваль? – произнёс он таким голосом, каким говорят, когда не верят собственным глазам.
– Доброе утро, месье Ланглуа.
Он вышел на порог и прикрыл за собой дверь. Стоял перед ней, высокий, худой, растерянный, и не знал, куда деть руки. Спрятал за спину. Достал. Снова убрал.
– Я… – начал он.
– Вы не приходили три пятницы, – сказала Беатриса.
Он побледнел. Покраснел. Снова побледнел, и Беатриса решила, что если станет ждать, пока кровь определится с направлением, они простоят здесь до вечера.
– Я знаю, что у Бонне плохо с заказами, – сказала она. – Я знаю, что у вас нет денег. И я не пришла сюда продавать вам корицу.
Он молчал. Смотрел на неё так, будто она говорила на незнакомом языке, и он пытался разобрать каждое слово по отдельности.
– Я пришла, – продолжила Беатриса, – потому что вы шесть недель покупали у меня самую малую щепоть корицы, и мы оба прекрасно знаем, что дело было не в корице. А потом перестали приходить, и дело тоже не в ней.
Тибо открыл рот. Закрыл. Потом тихо произнёс:
– Я не мог прийти.
– Потому что не на что купить?
Он отвернулся. Челюсть напряглась, и на скулах проступили жёсткие тени.
– Потому что я приходил к вам каждую неделю и каждую неделю покупал щепоть пряностей, как человек, который не может просто сказать то, что хочет. А потом у меня не стало даже этого повода, и я подумал: без причины появляться в вашей лавке я не имею права. У меня нет денег. Нет имущества. Нет дома. Есть руки, ремесло и комната, которую я делю с подмастерьем. Что я мог вам предложить?
***
Тишина повисла между ними, как нить, которую боишься порвать неловким движением. Откуда-то доносился стук колёс. Прокричал петух. Город просыпался, и Беатриса вдруг остро ощутила, как пахнет утренний воздух: дымом, сыростью, хлебом из ближней пекарни.
– Вы могли зайти и сказать мне всё это, – произнесла она. – Без корицы. Просто зайти и сказать.
Он посмотрел на неё. Карие глаза, в которых было столько всего: стыд, надежда, нежность, страх, что Беатриса не знала, за что ухватиться.
– Мадемуазель Дюваль…
– Беатриса, – поправила она. – Если вы собираетесь за мной ухаживать, то хватит прятаться за «мадемуазель» и за пряностями. Моё имя Беатриса.
Он моргнул. Несколько мгновений стоял неподвижно. А потом улыбнулся, и это была та самая неровная улыбка, чуть больше с левой стороны, от которой строгое лицо менялось до неузнаваемости.
– Беатриса, – повторил он, будто пробовал слово на вкус. И повторил ещё раз, тише: – Беатриса. Вы правда пришли сюда, чтобы мне это сказать?
– Я торговка, Тибо. Привыкла вести дела напрямую. Если товар нравится покупателю, а покупатель нравится мне, зачем тянуть время?
Он засмеялся. Тихо, чуть задыхаясь, как смеются от облегчения, а не от веселья. Смех этот был совсем негромкий, но от него что-то между ними сдвинулось и встало на место, как засов, который наконец попал в паз.
– Я не знаю, как это делается, – сказал он. – Я никогда раньше…
– Я тоже не знаю. Но у вас ремесло и руки. У меня лавка и очень много корицы. Полагаю, на первых порах этого довольно.
Они стояли на пороге мастерской, двое молодых людей на пустой утренней улице, и Беатриса вдруг поняла, что больше ей нечего говорить. Всё, что нужно было произнести, она уже произнесла. Оставалось ждать, и ожидание это было совсем не похоже на те три пятницы, когда она высматривала его из-за прилавка. В нём не было тревоги. Была тихая, тёплая уверенность, похожая на запах корицы в стенах старой лавки: привычная, ненавязчивая, надёжная.
– Мне пора, – сказала она. – Лавка сама себя не откроет.
– Я приду в пятницу, – ответил он.
– Без корицы?
– Без корицы.
Он протянул руку, и Беатриса пожала её. Ладонь была тёплая, крепкая, с мозолями от переплётного ножа и следами клея между пальцами. Не рука кавалера, не рука богатого торговца. Рука мастера, который умеет работать и не стыдится этого.
Она отпустила его ладонь, развернулась и пошла обратно по мокрой мостовой, мимо телег, мимо первых торговцев, раскладывающих товар, мимо служанки с вёдрами и мальчишки с козой. Утро разворачивалось вокруг неё привычными звуками и запахами, но всё это ощущалось иначе, будто кто-то протёр запылённое стекло и мир за ним стал ярче.
На углу она обернулась. Тибо всё ещё стоял на пороге. Увидев, что она смотрит, он поднял руку.
Беатриса подняла свою в ответ и свернула на Рю-де-л'Эписери.
Лавка встретила её запахом пряностей, знакомым, как собственное дыхание.
Беатриса сняла засов, толкнула ставни, впустила свет. Расставила горшки на прилавке. Шафран. Имбирь. Перец. Гвоздика. Корица.
Корица стояла на своём месте и пахла так, как пахла всегда. Но теперь за этим запахом было что-то новое.
Беатриса достала перо, села за стол и принялась писать ответ матери. Не обычный, не вежливый и не твёрдый. Совсем другой.
«Дорогая матушка, спасибо за письмо. Передай тётке Катрин поклон. Что до Мориса Прево, я благодарна за заботу, но мне не нужен суконщик из Кана. У меня есть лавка, есть дело и есть кое-что ещё, о чём я напишу тебе, когда сама буду лучше понимать, что это такое. Но пряности здесь, кажется, ни при чём».
Она улыбнулась, посыпала лист песком и положила его сохнуть рядом с горшком корицы.
С улицы доносились голоса, стук колёс и крик булочника, зазывавшего к свежему хлебу. Утро продолжалось. Жизнь продолжалась. Руан за окном дышал осторожно и неровно, как город, который ещё не знает, что принесёт ему ближайшая неделя.
Беатриса не могла это знать тоже. Но впервые за долгое время она ждала пятницы не из-за крупного заказа из таверны.
А потому, что в пятницу он придёт без повода. Просто так. Без корицы и без предлога.
И это будет начало новой истории.
***
Стоит ли ждать, когда человек сам заговорит о чувствах, или лучше однажды спросить прямо?