— Ты с женой своей поговори, — сказал мне Петрович возле раздевалки. — А то она уже второй раз со мной насчёт твоего перевода связывается.
Я сначала решил, что не расслышал. В цехе грохотало так, что чужие слова иногда приходилось угадывать по губам, но Петрович стоял совсем рядом. Он был нашим старшим мастером лет пятнадцать и такими вещами не шутил. Я спросил, когда приходила Лида. Он поморщился и кивнул в сторону конторы.
— Вчера после обеда приходила. А на прошлой неделе звонила. Говорит, ты погорячился, дома всё обсудили и тебя нынешняя работа устраивает. Вот я тебя и спрашиваю: это ты передумал или она за тебя решила?
Я ничего не ответил. До конца смены оставалось два часа, но я потом почти не помнил, что делал. Двадцать шесть лет ходил в один прокатный цех, последние девять работал слесарем-ремонтником на участке, где спокойных смен почти не бывало. То подшипник закусит, то привод встанет, то ночью вызывают из дома, потому что без тебя линию не запустят. Зарабатывал я неплохо, особенно с ночными и премиями, только дома последние годы бывал как квартирант: поел, помылся, лёг спать.
Перевод предложил сам Петрович. В инструментальной кладовой освобождалось место: день, без ночных вызовов и беготни по цеху, в шесть вечера уже свободен. Зарплата выходила примерно на четверть меньше, зато я впервые за много лет мог знать заранее, когда вернусь домой. Мне было пятьдесят четыре, спина после смены ныла почти каждый день, да и спать после ночных становилось всё тяжелее. Я сразу сказал, что согласен.
Лиде сообщил вечером. Она сидела на кухне и перебирала крупу перед телевизором.
— Насколько меньше будет?
— Примерно на четверть.
Лида перестала перебирать крупу.
— Это много, Коль.
— Знаю.
— А ты подумал, как мы жить будем?
Я даже усмехнулся. Богато мы не жили, но квартира давно выплачена, машина старая, зато своя, долгов нет. Сын уехал в другой город, а дочь Оксана жила через три остановки с двумя детьми. Я иногда помогал ей продуктами, платил за садик, когда совсем прижимало. Лида помогала чаще, но сколько именно, я никогда не спрашивал.
— Привыкнем, — сказал я.
Она больше спорить не стала. Оказывается, спорить со мной она и не собиралась.
После смены домой я не поехал. Зашёл к Оксане. Она открыла в халате, волосы собраны кое-как, за спиной в комнате кричали дети и что-то падало. Дочь работала продавцом по сменам, с мужем разошлась прошлой зимой и теперь снимала маленькую однокомнатную квартиру.
— Пап, ты чего без звонка?
— Денег тебе сколько надо?
Оксана замерла.
— Каких денег?
— Не знаю. Вот и пришёл узнать.
Она посмотрела на меня так, что я сразу понял: что-то есть. Отправила детей в комнату, прикрыла дверь и посадила меня на кухне. Чай даже не стала ставить.
Оказалось, после развода у Оксаны осталась часть денег от проданной машины и небольшие накопления. На квартиру этого не хватало, но Лида нашла на окраине старую однушку без ремонта. Хозяин переезжал к сыну и соглашался получить большую часть сразу, а остаток — частями в течение двух лет. Лида уже всё рассчитала: свои выходные на рынке, мои ночные и Оксанины платежи.
— Она сказала, вы два года поднажмёте, — тихо произнесла дочь. — Потом я вам постепенно верну.
— Я сказал, что два года буду ночные брать?
Оксана отвела глаза.
— Мама сказала, ты согласен.
Вот тогда мне стало по-настоящему обидно. Не из-за денег. Я всю жизнь деньги в дом нёс и никогда Лиде не считал, сколько она отдала своей матери или сунула детям. Но сейчас она распорядилась уже не деньгами. Она распорядилась моими следующими двумя годами.
— Квартиру эту не бери.
— Я и не собиралась.
— Мать говорит другое.
Оксана вспыхнула.
— А ты думаешь, я не понимаю, откуда деньги берутся? Я тебя в детстве почти не видела. Ты либо на смене, либо спишь после смены. Сейчас тебе пятьдесят четыре, а мама решила ещё два года тебя туда гонять, чтобы мне легче стало. Я ей сказала: не надо мне такой квартиры.
Этого я от дочери не ожидал. Мне всегда казалось, что дети лучше всего помнят то, чего им не дали. Оказывается, иногда они помнят и цену того, что получили.
Лида была дома. На плите стояла кастрюля, возле табуретки — сумка с рынка. Всё выглядело настолько обычно, что от этого разговор стал только тяжелее. Я сел напротив неё.
— Зачем ты к Петровичу ходила?
Она побледнела, но отпираться не стала.
— Значит, рассказал.
— Рассказал.
— Я поговорить хотела. Ничего преступного не сделала.
— За меня поговорить?
Лида резко поставила кружку на стол.
— А что мне оставалось? Ты пришёл и объявил: я решил, получать буду меньше. Ты со мной советовался? Нет. А жить нам вдвоём.
— Оксанину квартиру тоже нам вдвоём покупать?
Она помолчала.
— Она твоя дочь.
Вот эти четыре слова я слышал от Лиды много лет. Когда Оксане нужны были сапоги. Когда поступала в техникум. Когда её муж полгода сидел без работы. Когда родился второй ребёнок. Когда она разводилась. «Она твоя дочь» означало, что любой вопрос после этого звучал почти неприлично.
— Дочь, — ответил я. — Поэтому я ей помогал и помогать буду. Но почему ты решила, что можешь обещать ей мои ночные смены?
— Не твои смены. Наши деньги.
— Деньги наши. Ночные смены мои.
Лида посмотрела на меня с такой злостью, будто я сказал что-то низкое.
— А я, значит, ничего не отдала? Я детей одна растила, пока ты в своём цехе пропадал. В садик сама, в школу сама, температура — сама, собрания — сама. Ты домой деньги приносил и считал, что на этом всё. Теперь я хочу хотя бы дочери помочь нормально устроиться, а ты вдруг решил о себе подумать.
И вот тут спор перестал быть простым. Потому что неправдой её слова не были. Я действительно мало видел, как росли дети. Не потому, что мне было всё равно. Просто очень рано у нас завелось: я зарабатываю, Лида держит дом. Когда дети были маленькими, эта договорённость казалась правильной, а потом дети выросли, но мы продолжали жить точно так же.
Я приносил деньги, Лида лучше знала, куда они нужнее. Наверное, в какой-то момент она перестала замечать границу между тем, как распорядиться зарплатой, и тем, как я должен эту зарплату заработать.
— Почему ты мне не сказала про квартиру? — спросил я.
— Потому что знала, что откажешь.
— Значит, знала мой ответ.
— Знала.
— И всё равно пошла к моему начальнику.
Лида отвернулась к окну.
— Я хотела сначала всё устроить. Потом бы ты увидел, что не зря.
В ту ночь мы спали спиной друг к другу.
Утром я пришёл раньше обычного. Петрович пил чай в маленькой конторке, где на стене всё ещё висел прошлогодний календарь. Я сказал, что согласен на перевод. Он переспросил один раз, потом достал бумаги.
— По деньгам сам понимаешь.
— Понимаю.
— Дома скандал будет.
— Уже был.
Петрович усмехнулся.
— Тогда главное позади.
Оказалось, нет.
После первой зарплаты на новом месте мы впервые за много лет сели и разделили расходы. Я положил свою часть на коммуналку, продукты и машину. Лида положила свою. А то, что у неё осталось, она убрала в маленькую жестяную коробку в шкафу.
— Оксане? — спросил я.
— Ей.
— Она же от квартиры отказалась.
— Сегодня от квартиры. Завтра детям понадобится другое.
Я хотел опять начать спор, но промолчал. В каком-то смысле Лида сделала именно то, чего я от неё требовал: перестала решать за меня. Теперь она помогала дочери из тех денег, которыми могла распоряжаться сама. Только легче нам от этого почему-то не стало.
К новой работе я привык не сразу. Первые недели, уходя через проходную в половине шестого, я чувствовал себя почти виноватым. Ребята из старой бригады только готовились к ночной, а я уже ехал домой. Потом это чувство прошло. Однажды я поймал себя на том, что знаю, какой сегодня день недели, не потому что увидел его в табеле, а потому что вечером обещал забрать внука из садика.
Через месяц я действительно стал забирать его иногда сам. Не потому, что Лида просила, а потому что мог. Потом починил Оксане кран, который тёк с весны. По субботам стал возить внуков на старой машине за город, пока ещё держалась погода. Денег от этого больше не становилось, зато я впервые понял, сколько вещей в семье раньше происходило без меня просто потому, что меня никогда не было дома в нужное время.
В одну субботу Оксана приехала к нам с детьми. За столом она неожиданно сказала:
— Мам, ты больше квартиры не смотри.
Лида положила вилку.
— Почему?
— Потому что не хочу.
— Сейчас цены ещё поднимутся.
— Пусть.
— Ты всю жизнь чужому человеку аренду платить собираешься?
Оксана посмотрела сначала на мать, потом на меня.
— Я не хочу, чтобы вы из-за моей квартиры жили как чужие.
— Мы не из-за тебя, — резко ответила Лида.
— Из-за меня, мам.
Жена посмотрела на меня, будто ждала, что я вмешаюсь. Я не стал.
— Вы сами между собой решите, — сказал я.
После ухода дочери Лида долго мыла уже чистые тарелки. Потом выключила воду и спросила:
— Доволен?
— Чем?
— Добился своего.
Никакой победы я не чувствовал. Зарплата стала меньше. Оксана всё ещё платила за съёмную квартиру. Лида по выходным действительно стала торговать на рынке и откладывала дочери понемногу. А мы с ней разговаривали осторожнее, словно каждый раз проверяли: не пытается ли другой опять решить что-нибудь за двоих.
— Лид, я не против помогать детям.
— Знаю.
— Я против, когда меня самого в этой помощи уже не спрашивают.
Она помолчала.
— А если бы я спросила, ты бы согласился ещё два года работать по ночам?
Я тоже помолчал.
— Нет.
Лида горько усмехнулась.
— Вот поэтому и не спросила.
К прежней работе я так и не вернулся. Денег стало меньше, и мы впервые за много лет начали смотреть на сумму в корзине перед кассой. Оксана через несколько месяцев нашла работу получше и почти перестала брать у матери деньги. Лида всё равно продолжала что-то складывать в свою жестяную коробку.
А я до сих пор помню не то, что жена ходила к моему мастеру, и даже не квартиру, которую в итоге никто не купил. Больше всего мне запомнилась её последняя фраза.
Она знала, что я скажу «нет».
И решила, что поэтому спрашивать меня уже не обязательно.
Как вы считаете: Лида просто пыталась помочь дочери или перешла границу, когда решила за мужа, сколько ещё лет он должен работать в тяжёлом цехе?