Чтобы быть по-настоящему человечным, важно с уважением относиться к памяти ушедших. Неважно, кем был человек при жизни — святым или грешником героем или негодяем: смерть уравнивает всех, и последнее, что мы можем дать человеку, — это отношение к его останкам и оценки его истории.
В этом есть и тихая мудрость: не судить того, кто уже не может ответить, не множить зло даже в воспоминаниях. Пусть споры и оценки остаются в плоскости живых дел, а к покойным — только бережность. Ведь наше отношение к ушедшим показывает, прежде всего, кто мы сами.
Символы вместо людей: цена, которую платит история.
Перезахоронения. Вот слово-то какое. Будто мёртвому важно, в какой земле лежать — в той, где упал, или в той, куда его перенесли с почестями, с оркестром, с речами.
На Украине перезахоранивают одних. У нас в России — других. Каждая власть решает, кому лежать под мрамором, кому — под забытой плитой, а кого и вовсе откопать да перевезти. И всякий раз находится повод: историческая справедливость, народная память, государственный долг. Слова громкие, а за ними — всё та же привычка руки мёртвыми двигать. Живого передвинуть сложнее: он упрётся, он крикнет, он за права свои постоит. А мёртвый — тих. Мёртвый согласен на всё.
И вот что странно: всякий раз, когда кого-то перезахоранивают, говорят — это для народа. Для памяти. Для правды. А народ при этом стоит поодаль и молчит. Не потому что согласен, а потому что привык. Привык, что власть решает за него — кому быть героем, кому безымянным, кому лежать в центре, кому на отшибе. Привык, что история — не его, а тех, кто сейчас при должности.
А я думаю: пусть лежат там, где закопали. Где человек упал — там и его место. Мрамор, гранит, цветы — это для живых. Мёртвому всё равно. Ему не теплее от того, что плита новая, и не холоднее от того, что холмик зарос травой. Перетаскивать кости с места на место — не уважение, а суета. Гончар лепил горшок, горшок разбился, и что — бегать с черепками по деревне, искать им место получше?
Пусть их судит Всевышний — если он есть. А если его нет, то и подавно незачем суетиться. Тогда всё — прах, и мрамор, и оркестр, и речи, и мы все вместе с ними. Тогда какой смысл перетаскивать прах с одного места на другое, будто от этого что-то изменится?
История рассудит. Или не рассудит — тоже, может, ей не до того. Но хотя бы не надо трогать тех, кто уже молчит. Пусть и дальше молчат. Тихо, спокойно, там, где их земля приняла.
Оставьте прошлое мёртвым
Есть в человеческой привычке что-то тревожное: мы не можем оставить мёртвых в покое. Кажется, всё решено — земля приняла, трава растёт, кости упокоились. Но нет: приходит новое время, новая власть, новый взгляд на историю — и вот уже лопаты снова стучат о гробы, кости переезжают с места на место, и каждый раз говорят: теперь-то правильно, теперь-то справедливо. А справедливость ли это — или просто новая потребность в новом символе?
Власть вообще любит символы. Ей неудобны живые люди — они сложные, противоречивые, у них своё мнение, своя боль, своя правота. Живой ошибается, сомневается, меняется. А мёртвый — тих. Мёртвого можно обработать: подогнать под идею, вырезать лишнее, дорисовать недостающее. Из человека делают символ — а символ это уже не человек. Это функция, это знак, это инструмент. И неважно, кто он был при жизни — праведник или злодей, верующий или безбожник, герой или преступник. Важно лишь то, какую роль ему назначили посмертно.
Вот и получается: одна власть перезахоранивает тех, кого считает своими идолами. Другая — своих. Каждая решает, кому лежать под мрамором, кому — в безымянной яме, чьё имя вписать в гранит, чьё — стереть. И каждый раз это называется «историческая справедливость». Но справедливость не работает задним числом. Нельзя исправить прошлое, переставив кости. Нельзя залечить старую рану, перевезя прах на другое кладбище. Это не лечение — это косметика. Грим на лице мертвеца.
А человек — не символ. Человек — это жизнь, которую он прожил, и смерть, которой он умер. Когда его закопали — там его место. Не потому что место священное, а потому что мёртвый уже не может сказать: отпустите меня. Он не может попросить оставить его в покое. И за него решают живые — не из любви к нему, а из любви к идее, которую хотят повесить ему на шею.
Делать из людей символы — нечеловеческое дело. Потому что символ не имеет лица. Символ не плакал, не боялся, не прощался с близкими. Символ не лежал в холодной земле и не ждал, пока его снова выкопают. Это всё делал человек — живой, настоящий, со своим именем и своей судьбой. А власть берёт это имя, стирает судьбу и ставит на её место то, что ей нужно: героя или врага, святого или проклятого. И человек исчезает. Остаётся только функция.
Повторяю пусть их судит Всевышний — если он есть. А если нет, то тем более незачем суетиться. Тогда всё — прах, и granite, и речи, и мы все вместе с ними. Тогда какой смысл перетаскивать прах с места на место, будто от этого что-то изменится?
Власть должна оставить прошлое. Не забыть — оставить. Не переписывать, не перезахоранивать, не переоценивать каждые двадцать лет. Прошлое уже случилось. Оно не просит вмешательства. Оно просит только одного — тишины. Той тишины, в которой мёртвые остаются мёртвыми, а живые наконец начинают жить.
Жить прошлым — легко. Прошлое не спорит, не возражает, не задаёт неудобных вопросов. С ним можно делать что угодно: перекраивать, подгонять, украшать, очернять. А будущее — неуправляемо. Будущее требует не лопат и не мрамора, а работы, заботы, честности. Будущее требует думать о живых — а не о тех, кто уже никогда не скажет ни слова.
И вот что в итоге: каждое перезахоронение — это не про мёртвых. Это про живых. Про тех, кто решил, что ему нужен новый символ. Про тех, кто не умеет смотреть вперёд и потому вечно копается в земле. Про тех, для кого человек — не человек, а аргумент, довод, украшение для речи.
А человек — не довод. Человек — это жизнь. И когда она кончилась, единственное, что мы можем дать — это покой. Тот самый покой, который мы сами надеемся получить, когда придёт наше время. Не мрамор, не оркестр, не речи. Покой.
Пусть лежат там, где земля их приняла. А нам бы вперёд смотреть. Пока и нас не выкопали — ради какой-нибудь новой идеи.