Работу он нашёл в конце августа, через знакомого.
Мебельная фабрика на окраине, два цеха, старое оборудование. В отделе кадров женщина долго листала его трудовую книжку.
– Мастером не возьмём, – сказала она. – Только наладчиком.
– Согласен.
– Испытательный срок три месяца. Директор у нас строгая.
– Переживу.
Ему было сорок, и за спиной остались пятнадцать лет на заводе, который закрыли весной, развод без детей и две сумки вещей.
Комнату с отдельным входом он снял у пожилой женщины. В цеху пахло клеем и опилками, а станки стояли старые, и это его обрадовало. Старое он понимал лучше нового.
Директор пришла на второй день.
Павел стоял на коленях у подающего механизма и слушал, как идёт лента. Каблуки он услышал, но не обернулся.
– Это новый наладчик, – сказал мастер.
Павел поднялся и вытер руки о штаны.
Она стояла в трёх шагах, в сером пиджаке, с папкой под мышкой. Волосы у неё были короче, чем он помнил, а лицо осталось то же самое, несмотря на возраст.
А ведь восемнадцать лет прошло.
– Фамилия? – спросила она.
Павел назвал фамилию.
– Работайте.
И она пошла дальше, к сушильной камере, а мастер двинулся следом и объяснял ей что-то на ходу.
***
Вечером он спросил у сварщика, давно ли она здесь.
– Ирина Борисовна? Четвёртый год. До неё тут зарплату по три месяца не платили.
– Строгая?
– Ровная, – сказал Володя. – Дело своё знает.
Всю первую неделю Павел ждал, что она подойдёт и скажет хоть что-нибудь, пусть даже плохое. Она проходила по цеху каждый день в одно и то же время, смотрела на выработку и разговаривала с мастером, и ни разу не задержала на нём взгляда дольше, чем на прессе или на поддонах с плитой.
***
Восемнадцать лет назад им было по двадцать два. Они снимали комнату с одним окном, и денег едва хватало от зарплаты до зарплаты. По утрам они выходили вместе и ждали автобус на углу.
Она собиралась поступать на заочное, а он говорил, что успеется, потому что впереди у них было столько времени, что его можно было тратить не считая.
Осенью ему предложили вахту на севере. Полгода работы и такие деньги, каких в городе не платили никому.
– Всего год, – сказал он тогда. – Я вернусь через год, и всё будет по-другому.
Ира не отговаривала, а просто сложила ему рубашки и положила сверху термос. Он его не взял, потому обещал купить себе новый, получше.
Письмо пришло в ноябре. Три строчки: у неё всё хорошо, она работает, есть разговор, и пусть он приедет, если сможет.
Он ответил, что приехать не может. О чём разговор, он не спросил.
За первой вахтой пришла вторая, за ней третья. Домой Павел вернулся только через три года, и в городе её уже не было. Соседка сказала, что Ира уехала к матери, а куда – не знает.
Женился он там же, на севере, прожил с женой одиннадцать лет, и разошлись они тихо, без дележа и без крика.
***
Он работал.
Приходил раньше смены, уходил позже всех. За месяц он перебрал станок, который стоял мёртвым с весны, и тот наконец заработал.
Планёрки она проводила стоя, и остальные стояли тоже. Укладывались в двенадцать минут.
– Наладчик, – сказала она, не поднимая глаз от бумаг. – Вторая линия.
– Пошла.
– Брак держите в норме?
– Держим.
– Хорошо.
Вот и все разговоры. Сорок лет мужику, а он нёс это слово через весь цех, как полный стакан.
В октябре она уволила сушильщика, который вышел на смену выпившим. Тот стоял у её стола и говорил про троих детей. Павел слышал это из коридора, потому что дверь была открыта.
Она подписала приказ, не поднимая головы. Тогда он впервые подумал, что её больше нет. Что осталась лишь должность в сером пиджаке.
А дома он лежал на чужой кровати и вспоминал девчонку, которая плакала над мультиками и отдавала последние деньги женщине с котятами у рынка. Между той девчонкой и женщиной, подписавшей приказ, лежало восемнадцать лет, и все эти годы он прожил в стороне, ни разу не поинтересовавшись, чем они ей достались.
***
В ноябре его позвали в кабинет прикрутить полку. Кабинет был маленький и пустой. На подоконнике стоял клетчатый термос. Пробка треснувшая, склеенная синей изолентой, а из горлышка торчали карандаши и линейка.
Павел стоял с отвёрткой в руке и смотрел на этот артефакт из прошлого.
– Что-то ещё? – спросила она, не отрываясь от монитора.
– Нет.
– Тогда закройте дверь с той стороны.
Он спустился в цех, взял ключ на двадцать два и до конца смены не сказал никому ни слова. А термос она хранила восемнадцать лет и держала его на виду, на подоконнике, в кабинете, куда каждый день заходили чужие люди, и ни один из них не знал, что это за вещь.
***
Мальчик появился в цеху в субботу. Худой, лет семнадцати, в куртке не по погоде. Он таскал ящики на упаковке, а в перерыв встал у станка и смотрел, как Павел меняет ножи.
– А почему вы его на слух ставите?
– Глазом тут не поймаешь, нужно слушать.
– Научите?
И Павел показал. Мальчик схватывал быстро, переспрашивал по два раза, и рукав куртки у него был обмотан скотчем.
– Это директорский, – сказал вечером Володя. – Славка. Она его с восьмого класса сюда таскает.
Павел кивнул и ничего не спросил.
***
В начале декабря встала первая линия, а отгрузка была назначена на следующий день. Павел остался. В одиннадцатом часу он поднял голову и увидел её в проходе, в пальто, с ключами в руке.
– Идите домой.
– К утру надо сделать.
Она постояла, сняла пальто и села на ящик у стены. Стала смотреть, как он работает.
Немного погодя Павел вытер руки и сел напротив, на табурет.
– Ира, послушай…
– Ирина Борисовна.
– Здесь нет никого.
Она молчала, было слышно, как под потолком гудит вытяжка.
– Сколько ему лет?
И спросил он это впервые за восемнадцать лет.
– Семнадцать, – сказала она. – В марте восемнадцать.
Павел всё понял сразу.
– Значит, он мой.
– Твой.
И Павел сидел и смотрел на свои руки.
– Почему ты не написала?
– Я написала.
– Ты написала «есть разговор».
– Я написала «есть разговор», – сказала она. – Но тебе было не интересно. Ты никогда ничего не спрашивал, Паша.
Она сказала это без злости, и от её спокойствия было хуже всего.
– Я ждала до августа, – сказала Ирина. – Потом перестала. Первые два года помогала мать. Потом я сама.
Рассказала она коротко и без жалобы. Общежитие. Заочный институт по ночам. Склад, плановый отдел, кабинет на втором этаже.
– Ты думаешь, я железная, – сказала она. – Я не железная. Просто иначе не выжить.
– Он про меня знает?
– Он знает, что отец уехал на север. Больше ничего.
– Я скажу ему сам.
– Нет. Ты придёшь, расскажешь, и он тебя простит, – сказала она. – Ему семнадцать, он всех прощает. А весной тебе снова что-нибудь предложат.
– Мне сорок лет. Мне больше нечего предлагать.
– Вот и хорошо, – сказала она и поднялась.
Она надела пальто и застегнулась до горла.
– Линию почини, – сказала она уже от двери. – Это всё, о чём я прошу.
***
Утром линия пошла. В восемь она прошла по цеху, посмотрела и велела мастеру готовить отгрузку. На Павла она не взглянула и до Нового года обращалась к нему исключительно на «вы».
Через неделю он увидел её во дворе фабрики, у проходной. Она стояла под козырьком без зонта и смотрела на дорогу, и Павел понял, что она ждёт сына, потому что автобус из города приходил как раз в это время.
Он не подошёл, а остался за воротами и смотрел, как она поправила Славе шарф, а тот отмахнулся. Потом она засмеялась. Смеха её он не слышал восемнадцать лет.
Он не носил ей цветов. Вообще ничего не носил, просто выходил по субботам и перебирал станки по одному, начиная с самых старых. И к мальчику он не подходил. Но когда Слава подходил сам, Павел отвечал на все вопросы, сколько бы их ни было.
К февралю мальчик умел ставить ножи на станках и знал в цеху каждую машину по звуку.
– А почему вы в сорок лет наладчиком? – спросил он однажды.
– Потому что раньше был дурак.
– А сейчас?
– А сейчас поумнел. Только поздно.
***
В феврале на планёрке она села.
Никто ничего не сказал, но заметили все. Она говорила про план и про новый заказ, и Павел видел, что она не спала. Потом Павел узнал, что Слава подал документы в колледж, на механика.
Ирина вызвала Павла к себе и первый раз за всё время закрыла за ним дверь.
– Это ты ему насоветовал?
– Он не просил совета.
– Ему нужен институт, а не колледж без перспектив.
– Ему нужно, чтобы ты его выслушала.
– Я восемнадцать лет делала всё, чтобы он не стоял у станка, – сказала Ирина. – Понимаешь?
– Понимаю. Но ты же его сюда пристроила. Зачем?
– Чтобы без дела не сидел.
– Ну вот он и не сидит… Это же его выбор, он не маленький мальчик.
Она отвернулась к окну и стояла так, спиной к нему.
– Иди работай, – сказала она.
Он вышел и всю смену думал о том, что ему нечем её брать. Ни должности, ни денег, ни красивых слов. Оставалось только приходить каждый день и делать то, что он умеет, надеясь, что этого хватит.
***
Бумагу из отдела кадров ему принесли ещё в конце ноября: испытательный срок пройден, приказ подписан. Но подписи он тогда не разглядывал.
В марте, в субботу, Павел пришёл в цех раньше всех и увидел на своём верстаке клетчатый термос. Пробка была та же, склеенная изолентой, а внутри был чай, ещё горячий. Он взял термос обеими руками, посмотрел по сторонам.
Ирина стояла в дверях, в куртке.
– Ему сегодня восемнадцать, – сказала она. – Приходи к семи. Я скажу ему сама.
Павел кивнул.
– И вот ещё что. – Она уже взялась за ручку двери. – Испытательный срок у тебя не кончился.
– Знаю.
– Он только начался.
И дверь закрылась.
Восемнадцать лет назад она положила этот термос сверху на его рубашки, а он не взял, потому что был молодой и думал, что впереди ещё много времени.
Павел налил чай в крышку и выпил стоя. Он был крепкий, до горечи. Потом сел на ящик у стены и стал ждать семи часов.
Понравился рассказ? Подпишитесь, для меня это важно :)