— Свидетельство о заключении брака заберите, — устало произнесла женщина в строгом костюме и протянула синюю картонную папку. — Распишитесь вот здесь, у галочки. Следующие, заходите!
— Ну вот и все, Люся, — Валера шумно выдохнул, спрятал свой новенький, еще пахнущий свежей типографской краской паспорт во внутренний карман куртки и придержал тяжелую дубовую дверь районного загса. — Отстрелялись.
Они вышли на крыльцо. Мелкий октябрьский дождь моросил по желтым кленам, по серому асфальту площади, по припаркованным у райисполкома пыльным «Жигулям» и стареньким автобусам. Никаких гостей, белых лимузинов и пышных букетов не было — они расписались в обычный вторник, в обеденный перерыв, забежав в загс прямо с работы. На Люсе было простое бежевое пальто и трикотажное платье, на Валере — рабочая куртка поверх отглаженной рубашки.
— Пойдем в «Снежинку»? — робко предложила Люся, поправляя выбившийся из-под шарфа каштановый локон. — Там эклеры свежие привезли, с масляным кремом. Возьмем по кофе, отметим... Все-таки праздник у нас. Семья теперь.
Валера остановился на нижней ступеньке, достал из кармана пачку сигарет, чиркнул колесиком зажигалки и глубоко затянулся. Взгляд его, еще полчаса назад казавшийся внимательным и заботливым, вдруг остекленел, сделался чужим и равнодушным.
— Да брось ты, Люська, какой праздник, — усмехнулся он, выпуская едкий серый дым в промозглый воздух. — Слушай сюда. Чтобы потом без лишних слез, соплей и пустых надежд. Я женился на тебе только ради прописки в райцентре.
Люся замерла, сжимая в руках синюю папку. Дождевые капли падали на обложку, стекая вниз тонкими струйками.
— Что?.. Валера, ты шутишь так глупо?
— Какие уж тут шутки, — он пожал плечами и щелчком сбил пепел. — Мне в автоколонне место мастера светит, сам Петрович обещал. Оклад в полтора раза выше, служебная путевка в санаторий раз в год, выслуга. Но условие жесткое: только с местной постоянной пропиской. А я кто? Деревенский парень из Глуховки, на птичьих правах во временном общежитии у мясокомбината. Сама понимаешь, с моей деревней в райцентре карьеры не сделаешь. А у тебя — трешка в кирпичном доме от покойного деда, одна на всей площади. Завтра же идем в паспортный стол, прописываешь меня — и дело с концом. Живем как соседи. Я тебе не мешаю, ты мне мозги не крутишь. Все честно.
— Честно?.. — переспросила Люся. Голос ее дрогнул, но слез почему-то не было. Внутри все онемело, будто сердце обложили кусками мокрого октябрьского льда. — А как же эти полгода? Цветы полевые у проходной, как ты меня со смены в аптеке встречал, как чай с малиной носил, когда я с ангиной лежала? Это тоже ради прописки?
— Ну а как иначе ты бы за меня пошла? — Валера даже не смутился, лишь слегка поморщился. — Поухаживать пришлось, не спорю. Работа проделана. Зато теперь обоим удобно. Ты не одна в пустой квартире сидишь, мужик в доме будет, полочку прибить, кран починить. А у меня штамп и стабильность. Все, Люсек, побежал я на базу, смену сдавать. Вечером вещи завезу. Суп свари какой-нибудь, а то на сухомятке весь день.
Он бросил окурок в урну, натянул глубже капюшон и зашагал через сквер к автобусной остановке — широко, уверенно, как хозяин положения.
Люся осталась стоять на ступенях. В ушах звенело. Вокруг сновали люди с зонтами: тетя Клава из галантереи тащила тяжелую сумку на колесиках, у ларька «Союзпечать» спорили двое шоферов, с водосточной трубы с шумом лилась вода. Мир оставался совершенно будничным, серым и прозаическим, пока в груди Люси рушилась хрупкая надежда на простое женское счастье.
Люсе было двадцать семь. Она работала фармацевтом в центральной районной аптеке номер четыре: выдавала по рецептам капли от давления, смешивала в стеклянных колбах мази с ментолом и знала латынь лучше, чем повадки людей. Два года назад умер дедушка, ветеран труда, оставив ей просторную, но запущенную квартиру на улице Ленина. Жить одной в высоких комнатах с лепниной было пусто и жутковато. И когда на пороге появился веселый, рукастый Валера с автобазы, Люся поверила, что заслужила свое тихое счастье.
Она медленно пошла домой. Ноги сами несли ее по мокрым тротуарам.
Вечером Валера притащил два тяжелых дерматиновых чемодана и коробку с инструментами. Он по-хозяйски бросил мокрые ботинки прямо на палас в прихожей, прошел на кухню, открыл холодильник и разочарованно присвистнул:
— А где ужин? Ты ж дома с трех часов.
Люся сидела за кухонным столом, сложив руки на коленях. На столе лежали два паспорта и свидетельство о браке.
— Не успела, — тихо ответила она.
— Ладно, пельмени сварю, — буркнул он, гремя эмалированной кастрюлей. — Ты, главное, завтра с утра отпросись на часок. В паспортном столе прием до одиннадцати. Паспортистка Нина Васильевна — тетка строгая, но я с ее сыном на автобазе в одну смену гайки крутил, примет без очереди.
Люся смотрела на его широкую спину в застиранной тельняшке. Никакой злости или ярости не было. Пришла странная, кристальная ясность, какая бывает после тяжелой лихорадки.
Ночью они спали в разных комнатах: он — на раскладном диване в зале, включив на полную громкость старенький телевизор с футбольным матчем, она — в своей спальне за закрытой дверью. Люся не спала. Она слушала, как за окном шумит дождь, сбивая последние листья с тополей, и думала о том, как легко и буднично можно продать себя за иллюзию нужного человека.
Утром у паспортного стола толпились люди. Очередь пахла мокрой шерстью, дешевым табаком и казенным клеем. Валера нервно переминался с ноги на ногу, то и дело поглядывая на настенные часы над деревянной конторкой.
— Давай быстрее документы, — шепнул он Люсе, когда дверь кабинета приоткрылась. — Сейчас зайдем, распишешься в карточке собственника, отдадим домовую книгу — и через три дня я с печатью. На работе уже приказ на меня готовят.
Из кабинета выглянула полная женщина в очках с толстыми линзами.
— Савельев и Савельева! Заходите.
Валера подтолкнул Люсю в спину. Они сели на скрипучие стулья перед заваленным папками столом.
— Так, молодые, — Нина Васильевна сняла очки, потерла переносицу. — Брак зарегистрирован вчера. Собственник жилья — гражданка Савельева Людмила Ивановна. Прописываем супруга, Савельева Валерия Сергеевича. Людмила Ивановна, вот здесь пишите заявление: «Даю согласие на вселение и постоянную регистрацию...»
Паспортистка пододвинула чистый бланк и протянула шариковую ручку.
Валера затаил дыхание. В его глазах мелькнула жадная, лихорадочная надежда — тот самый блеск, с которым деревенский парень смотрел на кирпичные пятиэтажки райцентра, на асфальтированные улицы, на кресло мастера в автоколонне.
Люся взяла ручку. Пальцы были холодными, но не дрожали. Она аккуратно положила ручку рядом с бланком.
— Я не буду писать заявление, — спокойно сказала она.
В кабинете повисла гулкая тишина. Было слышно, как на подоконнике тикает настольный будильник и шуршит бумага в руках у паспортистки.
— Что значит — не будешь? — голос Валеры сорвался на сиплый фальцет. — Люся, ты дура? Мы же договорились вчера! Кабинет не задерживай, пиши!
— Я не даю согласия на регистрацию гражданина Савельева в моей квартире, — повторила Люся, глядя прямо в глаза Нине Васильевне. — И подаю на расторжение брака.
Паспортистка строго посмотрела поверх очков сначала на Люсю, потом на побледневшего Валеру.
— Граждане, вы мне тут семейные драмы не устраивайте. Если собственник отказывает в согласии — регистрация невозможна. Освободите кабинет, у меня очередь до лестничного пролета.
— Люська, ты с ума сошла! — Валера вскочил, стул с грохотом упал на линолеум. — Ты мне жизнь ломаешь! У меня мастерский оклад горит! Меня Петрович сожрет с потрохами, я уже заявление на перевод подписал!
Люся тоже поднялась. Она аккуратно взяла свой паспорт со стола, убрала в сумочку и застегнула молнию.
— Твоя жизнь, Валера, меня больше не касается. Как и моя — тебя. Чемоданы забери до обеда. Замок на входной двери я сегодня поменяю, слесарь дядя Миша из ЖЭКа уже предупрежден.
Она вышла из душного коридора на свежий воздух. Дождь прекратился. Сквозь тяжелые тучи впервые за неделю пробилось бледное, холодное, но чистое осеннее солнце.
Валера выскочил за ней, схватил за рукав пальто:
— Ты думаешь, самая умная?! Да кому ты нужна со своей аптекой и дедовской рухлядью?! Засиделась в девках, думала, принц приехал?! Да я из жалости на тебя посмотрел!
— Спасибо за жалость, — тихо сказала Люся, высвобождая руку. — А теперь иди. Автобус до Глуховки отходит в двенадцать.
Она развернулась и пошла по улице, не прибавляя шагу и не оглядываясь.
Весь день на работе прошел словно в тумане. Люся фасовала сушеную ромашку по бумажным пакетам, отпускала корвалол и горчичники пожилым учительницам, протирала спиртом стеклянные витрины. Коллега, пожилая провизор Анна Степановна, несколько раз пытливо заглядывала ей в лицо:
— Людочка, на тебе лица нет. Случилось чего? Молодой муж обидел?
— Все хорошо, Анна Степановна. Просто поняла, что ошиблась. Бывает.
Вечером чемоданов в коридоре уже не было. На кухонном столе сиротливо лежал запасной комплект ключей. В квартире пахло только старым деревом и сухими травами — никакого чужого табачного дыма.
Прошло три месяца.
Наступил январь. Райцентр завалило пушистым белым снегом, скрывшим серые ямы на дорогах и облупившуюся штукатурку домов. Улицы преобразились, вечерами загорались желтые фонари, скрипел под валенками морозный наст. Развод оформили быстро, без споров — делить им было нечего.
Люся возвращалась домой после вечерней смены. Было около девяти, город уже засыпал. На перекрестке у автоколонны застрял старенький рейсовый автобус: колесо буксовало в сугробе, выбрасывая из-под протектора фонтаны снежной каши.
В свете фар копошились двое рабочих с лопатами. Один из них, в замасленной телогрейке и сбившейся набок ушанке, устало отгребал снег от задней оси.
Когда Люся поравнялась с автобусом, рабочий разогнул спину, вытер рукавицей потный лоб и замер.
Это был Валера. Лицо его осунулось, под глазами залегли темные тени. Никаким мастером он, конечно, не стал — остался простым слесарем-ремонтником в ночной аварийной бригаде, да еще и мотался каждый день на попутках из своей дальней деревни.
Их взгляды встретились на мгновение. Валера виновато и зло отвел глаза в сторону, сплюнул под колесо и снова с остервенением вонзил лопату в сугроб.
Люся не ускорила шаг и не замедлила его. Она поправила теплый пуховый платок, вдохнула морозный, пахнущий печным дымом воздух и пошла дальше — к своему теплому дому, где в окнах горел мягкий свет, на столе ждала раскрытая книга, а впереди была долгая, трудная, но абсолютно честная жизнь.