Игла хрустнула на середине шва. Вера вытащила пинцетом обломок, вставила новую, покрутила маховик. Телефон на краю стола загудел в четвёртый раз за вечер, и в четвёртый раз на нём высветилось «Люда». Шторы надо было сдать заказчице в девять утра, а полотнищ оставалось два.
— Мам, возьми уже, — сказала Ася, не отрываясь от телефона. — Она всё равно не отстанет.
— Дострочу — возьму.
Ася сидела напротив, подобрав под себя ногу, и перебирала обрезки тесьмы в коробке. С трёх лет так делала, с тех пор как стала дотягиваться до стола.
Вера дошила шов, обрезала нитку, размяла пальцы. Телефон замолчал.
Без двадцати девять позвонили в дверь.
Люда стояла на площадке с пакетом и картонной папкой на завязках под мышкой.
— Ты чего трубку не берёшь? Я тебе с шести звоню.
— Работаю. Проходи.
Люда разулась, прошла на кухню, как к себе, выставила из пакета коробку зефира.
— Аське возьми. Она зефир любит.
— Она уже пять лет его не любит.
— Ну значит, полюбит обратно.
Люда села, отодвинула локтем солонку, положила на клеёнку папку. Развязала. Первым делом достала общую тетрадь в клетку и пристроила её справа от себя, обложкой вниз. Потом вынула распечатанный лист. Вера увидела кусок объявления: «1-к. квартира, 33 м², Суздальское шоссе».
— Люд, ты чего.
— Ничего. Сядь, разговор есть.
Вера села. Сергей был в комнате, слышно было, как переключает каналы.
— Кристинка съезжает с квартиры, — сказала Люда. — Хозяйка подняла до двадцати двух, плюс коммуналка. Двое детей. Ярику осенью в садик, Милане два года. Ты это понимаешь?
— Понимаю.
— Ничего ты не понимаешь. — Люда перевернула лист к Вере. — Ты мамину квартиру продала в апреле. За три четыреста. И мне не сказала.
— А должна была?
— По-честному — должна.
Вера смотрела на распечатку. Объявление висело на «Авито» три недели, любая соседка с Суздалки могла позвонить Люде и сказать, что квартиру Зинаиды Фёдоровны продают.
— Четыре года я её не трогала, — сказала Вера. — Продала, когда помещение подвернулось. Я тебе ещё зимой говорила: сорок два метра на Труфанова, первый этаж. Четыре сто отдала, семьсот своих добавила. И ремонт в кредит, восемнадцать тысяч в месяц до двадцать восьмого года.
— Вот, — сказала Люда и подняла палец. — Вот. Ты себе помещение, а племянница по чужим углам.
Она открыла тетрадь. Там было расчерчено столбиком, ровным почерком: суммы, стрелочки, подчёркивания в два раза.
— Смотри по-простому, — сказала Люда. — У тебя трёшка своя, муж работает, дочь одна и та почти взрослая. У тебя теперь помещение. А у Кристинки ничего, двое малых и съём. У тебя лишнее, у неё нехватка. Отдай половину — и всё.
— Половину чего?
— Ну от трёх четырёхсот. Тысяч семьсот. Ну восемьсот, если по-божески.
Вера молчала.
— Молчишь. — Люда постучала ногтем по тетради. — Я тебе сейчас ещё кое-что скажу, и ты не обижайся. Ты маму в девятнадцатом году к нотариусу возила. В феврале. Я потом узнала, тётя Рая видела, как вы в такси садились у второго подъезда.
— Мама сама попросила.
— Ага. Сама. А позвонить мне ты сама не догадалась.
— Ты в Рыбинске жила.
— Восемьдесят километров, Вер. Не в Магадане.
За стенкой перестал щёлкать пульт.
— И вот ещё, — сказала Люда. — Двенадцать лет назад я тебе сто пятьдесят дала на твои машинки. Без единой бумажки. Ты их три года отдавала, по четыре тысячи. Я хоть слово сказала?
— Не сказала.
— Ну вот и я про то же.
Люда закрыла тетрадь и накрыла её ладонью.
— Вер. Тебе она даром досталась. Половину верни — и живи спокойно.
Вера встала, набрала в чайник воды, поставила на плиту. Электроподжиг щёлкнул четыре раза, пока схватилось.
— Даром, — сказала она. — Шесть лет даром. Я к маме каждый день после смены ходила. Я ей ногти на ногах стригла, Люд. Я ей волосы над раковиной мыла, а она меня за руку хватала и просила не уходить.
— И что теперь, медаль тебе?
— Не медаль. Квартира.
В кухню зашёл Сергей, в трениках, с полотенцем на плече.
— Люд, а огласите весь список, пожалуйста. Что там ещё в папочке?
— Серёж, не лезь.
— Я в своей кухне сижу, куда я лезу. — Он опёрся о косяк. — Иди домой, Люда. Автобусы скоро закончатся.
— Я с сестрой разговариваю.
— А я с тобой. Иди домой.
Люда собрала листы, завязала тесёмки. Обувалась в коридоре долго, с кряхтением, чтобы слышали.
— Я тебе неделю даю, — сказала она от двери. — Подумай. Потом уже не по-хорошему будет.
Дверь закрылась. Из комнаты вышла Ася.
— Мам, а что она хотела?
— Денег, Ась.
— В смысле, просто так?
— В смысле, просто так.
Ночью Сергей сидел на кухне с телефоном, ковырялся в приложении банка. Вера домётывала последнее полотнище на руках, потому что машинка гремела на весь дом.
— Вер.
— М.
— А может, ну её. Дадим тысяч триста, отвяжется.
Вера не подняла головы.
— Я знаю.
— Что «я знаю»? Я ещё ничего не сказал.
— Ты сказал, что триста — это не деньги. Что нервы дороже. Что она сестра. Что Кристинка не виновата. Я знаю.
— Ну а разве нет?
— Я знаю, Серёж.
Он положил телефон экраном вниз.
— Ты чего злая такая?
— Я не злая. Я замётываю.
— Вер, я же как лучше.
— Я знаю.
Она откусила нитку, встряхнула полотнище, сложила на спинку стула. Сергей смотрел на неё, и в этом взгляде не было ни поддержки, ни спора. Была просьба не раздувать. Дожить до утра тихо.
— Спать иди, — сказала Вера. — Тебе в пять вставать.
В ателье с утра было душно, вентилятор гонял пыль. Тоня подшивала форменные брюки охраннику из «Магнита», третьи за неделю.
— Слушай, Вер, — сказала Тоня, не вынимая булавок изо рта. — А ты в курсе, что про тебя в доме говорят?
— Что говорят?
— Что ты мать обманула. Что квартиру у сестры увела.
Вера отложила пуховик, у которого меняла молнию.
— Кто говорит?
— Валентина с седьмого. Ей твоя сестра всё выложила, они в поликлинике в очереди стояли. Валентина мне пересказала, честь по чести, с подробностями.
— И что она ещё выложила?
— Что ты нотариуса подговорила. — Тоня выплюнула булавки на подушечку. — Я тебе так скажу: язык у неё длинный, но ты не заводись. Кто тебя знает, тот не поверит.
К обеду Вера открыла карты и посмотрела на свою точку. Отзывы за вчера: два. «Испортили пальто, хамство». «Хозяйка обманула родную мать, подумайте, кому вы несёте вещи». Рейтинг с четырёх и девяти сполз на четыре и четыре.
Вера сфотографировала экран, убрала телефон и дошила молнию.
Полдня никто не заходил. В четыре пришла женщина с выпускным платьем дочери, попросила ушить в талии на два размера, спросила, правда ли, что тут работают до восьми, и ушла думать.
Вечером Вера пересчитала кассу за неделю. Сорок одна тысяча. В прошлом июне за ту же неделю было семьдесят три.
К юристу она пошла в среду. Контора над пунктом выдачи, кабинет с двумя стульями, консультация две тысячи.
— Мать умерла в феврале двадцать второго?
— Да.
— Завещание девятнадцатого года, удостоверено нотариусом. Вы приняли наследство, зарегистрировали право, продали. Сестра по тому же завещанию приняла участок в СНТ. Так?
— Так.
— Тогда смотрите. Оспаривать завещание может только наследник. Племянница ваша — никто в этом деле, мать у неё жива, до бабушкиного наследства она не дотягивается. Значит, истец может быть один — сестра. Основание обычно одно: сто семьдесят седьмая статья, наследодатель не понимал значения своих действий. Это оспоримая сделка, срок — год с того дня, как истец узнал об обстоятельствах. Сестра узнала о завещании у нотариуса в августе двадцать второго, когда сама писала заявление о принятии. Год кончился в августе двадцать третьего. Захотят зайти через ничтожность — там три года, тоже прошли.
— А доля какая-нибудь обязательная?
— На день смерти матери ей было сорок шесть. Трудоспособна, на иждивении не была. Обязательной доли нет.
— То есть у них ничего не выйдет?
— Заявление примут, в приёме отказать не могут. Назначат заседание, вы походите месяца три, будете писать возражения, заявите пропуск срока. Восстанавливать его нечем, уважительных причин у неё нет. Денег они не получат. Нервы вымотают.
Вера расплатилась и постояла у двери на улице. В голове само собой считалось: три месяца, каждое заседание — полдня без работы, точку закрывать среди дня, а кредит восемнадцать тысяч, а Асе форма к школе.
В пятницу Сергей сам набрал Люду. Ушёл с телефоном в комнату, вернулся через двадцать минут.
— Всё, — сказал он. — Я сказал: денег не будет. Ни трёхсот, ни семисот. Ни рубля.
— И?
— Она поплакала. Потом сказала, что мы на маминых костях устроились. Потом — что я подкаблучник и что вся округа знает, кто у нас в семье решает.
— А потом?
Сергей потёр шею.
— Потом сказала: чтоб тебе твоя Аська на старости лет тем же самым отплатила.
В коридоре хлопнула дверца шкафа. Ася стояла с наушниками в руке.
— Мам, а тётя Люда правда так сказала?
— Иди уроки делай.
— У меня каникулы, мам.
— Тогда просто иди.
Через две недели Люда позвонила сама. Голос был домашний, будто ничего не было.
— Вер, ты в субботу свободная? Приезжай на участок. Кристинка с детьми будет, мясо пожарим. Хватит уже, честное слово. Мы сёстры или кто.
Вера согласилась.
Участок был тот самый, мамин, шесть соток за Карачихой, который по завещанию отошёл Люде. Домик щитовой, веранда, клеёнка в цветочек, надувной бассейн у забора. Ярик носился с водяным пистолетом, Милана сидела в тазу и била ладонями по воде.
Вера привезла пакет: два комплекта на Ярика в садик, которые сшила за три вечера, футболки, панамка и штаны на Милану, подшитые под её рост. Конверт с тридцатью тысячами лежал у неё в сумке.
— Ой, ну ты чего, — сказала Люда, забирая пакет. — Ну зачем.
Кристина вышла из домика, вытирая руки о шорты. Двадцать девять лет, волосы в узел, лицо усталое.
— Здравствуйте, тёть Вер.
— Здравствуй, Крись.
Сели за стол. Люда разложила мясо, огурцы, порезала хлеб.
— Ну вот, — сказала она. — По-семейному.
Вера потянулась за солью, отодвинула край клеёнки — и увидела под ней тетрадь в клетку. Ту самую. Открытую на развороте с расчётами.
Только почерк был не Людин. Мелкий, с петельками, семёрки перечёркнуты.
— Крись, — сказала Вера. — Это твоя тетрадь?
Кристина посмотрела на мать. Люда стала очень внимательно переворачивать мясо.
— Ну моя. И что?
— Ничего. Считаешь хорошо.
— А чего мне не считать? Я себе не враг.
И тут её прорвало. Не сразу, а как прорывается кран, который сначала подтекает.
— Тёть Вер, я вам скажу, раз уж. Я из-за вас по чужим углам таскаюсь. У меня двое детей. У меня Ярик в марте болел, я три недели не работала. Бабушкина квартира чья была? Общая. А досталась вам. Вы её продали и себе точку купили, а мы что, не люди?
— Ты у меня хоть раз попросила? За четыре года?
— А я должна унижаться?
— Ты сейчас не унижаешься. Ты требуешь.
— Я справедливости хочу.
Вера положила вилку.
— Хорошо. Давай про справедливость. Вы к юристу ходили?
Кристина осеклась.
— Ну ходили. Он сказал, шансы есть.
— А он вам сказал, что ты в этом деле вообще никто? Что мать у тебя жива и подать иск могла бы только она? Что срок кончился в двадцать третьем году, потому что твоя мама в августе двадцать второго сама у нотариуса заявление писала и вот этот участок принимала, на котором мы сидим?
Тишина. Ярик за спиной стрелял из пистолета в забор.
— Он сказал, — тихо сказала Кристина, — что можно попробовать. Что вы испугаетесь и договоритесь.
— Сколько он взял?
— Пятнадцать.
— За что?
Кристина не ответила.
Вера повернулась к сестре.
— Люд. Ты в июне у меня на кухне слёзы про Кристинку лила, а вы это вдвоём придумали. И тетрадка её.
— А хоть бы и её, — сказала Люда. — Разница какая.
— Большая.
Вера встала.
— Крись. Ты не жертва. Ты причина. Тебе двадцать девять. Ты за четыре года четыре раза с работы ушла, потому что то график, то начальница, то ездить далеко. У тебя двое детей от двух отцов, и ни на одного ты алименты не подавала, потому что «неудобно» и «он и так помогает». Он не помогает, Крись. Он последний раз в марте дал пять тысяч, ты матери сама говорила, я слышала.
— Вам легко говорить.
— Мне не легко. Я в твои двадцать девять на трёх работах была и Асю в шесть утра к соседке носила.
Кристина отвернулась. Люда тоже встала, схватилась за край стола.
— Ты чего в чужой семье порядки наводишь?
— Я не навожу. Я условие называю.
Вера достала из сумки конверт и положила на клеёнку.
— Слушай один раз. Идёшь и подаёшь на алименты на обоих. Не «поговорю с ним» — подаёшь заявление. Выходишь на работу, любую, хоть в пункт выдачи на два через два. Ярика в сентябре в садик, я помогу с очередью, у меня клиентка в управлении образования шьётся. И тогда я год плачу тебе половину съёма. Одиннадцать тысяч в месяц. Сто тридцать две тысячи за год, я посчитала. Плюс детям всё к садику — обувь, сменка, что надо. Это на мне.
— А деньгами нельзя? — спросила Люда.
— Деньгами нельзя.
— Почему?
— Потому что семьсот тысяч у неё кончатся к Новому году, а в январе вы опять ко мне придёте. И тетрадочку принесёте.
Кристина смотрела на конверт и не брала.
— Тут тридцать, — сказала Вера. — Это без условий, просто так. Дальше — как я сказала. Не хочешь — не будет ничего. Совсем ничего, Крись. Ни рубля, ни в этом году, ни через десять лет.
Она взяла сумку.
— Ты куда? — сказала Люда. — Мясо же.
— Мне на точку. Заказ на понедельник.
Вера пошла к калитке. Ярик подбежал, выстрелил ей в ногу из пистолета и засмеялся. Она потрепала его по мокрой макушке и вышла.
Люда крикнула вслед от веранды:
— Ты пожалеешь. Я, между прочим, тоже мамина дочь.
Калитка была старая, с проволочной петлёй. Вера накинула петлю обратно на столб, как её ещё мама учила, и пошла к остановке.
Июль был мёртвый. Люди уезжали, вещи никто не носил.
В середине месяца в ателье зашла пожилая женщина, поставила на стойку сумку.
— Мне бы юбку укоротить. Только я сперва спрошу: это вы у матери квартиру отсудили?
— Нет.
— А мне говорили.
— Мало ли что говорят. Юбку на сколько подкоротить?
— На четыре пальца.
Женщина ушла и вернулась через три дня с двумя платьями и мужниными брюками.
Отзывов на картах стало пять. Все с новых аккаунтов, все за одну неделю. Вера написала жалобу через форму, приложила скриншоты. Три отзыва сняли, два остались.
В конце июля Ася сказала за столом, отковыривая корку с хлеба:
— Мам, а тётя Люда папе написала. Он телефон на зарядке оставил, оно само высветилось, я не подглядывала.
— И что там?
— «Передай своей, что мать её на том свете плачет».
Вера налила дочери компот.
— Ась.
— М.
— Ты за меня не переживай.
— Я не за тебя. Я за неё. Она же теперь всю жизнь так будет.
Кристина пришла в ателье пятого августа. Одна, без детей, в жёлтой футболке с эмблемой пункта выдачи.
— Здравствуйте, тёть Вер. Я подала. На обоих. Через сайт суда, с Госуслуг заходила. Там судебный приказ, юрист не нужен оказалось.
— Хорошо.
— И вот. — Она дёрнула себя за футболку. — Второй день. Два через два, с девяти до девяти. Мама с детьми сидит.
Вера отложила ножницы.
— Садись. Чай будешь?
— Не, я на десять минут отпросилась.
Кристина потопталась.
— Мама со мной не разговаривает. Говорит, я предательница.
— За что?
— За то, что я на ваши условия пошла. Говорит, надо было додавить.
Вера достала блокнот, записала цифры.
— С сентября начинаю платить. Одиннадцатого числа каждый месяц, на карту. Скинь номер.
— Ага.
Кристина уже взялась за ручку двери, потом обернулась.
— Тёть Вер. А тетрадку я сожгла на участке.
— Ну и правильно.
Люда позвонила девятнадцатого августа, в восьмом часу.
— Вер.
— Слушаю.
— Вер, ты не бросай трубку. — Голос был не тот, что в июне. Тот был крепкий, а этот сипел. — Она ко мне переехала. С детьми. Хозяйка ей отказала, они у меня третью неделю.
— Так у тебя двушка. Разместитесь.
— Ты не понимаешь. Она мне сегодня сказала. Сидим на кухне, она и говорит: мам, ну ты посуди сама. Ты одна в комнате, а нас трое. У тебя лишнее, у нас нехватка. Отдай нам комнату, а сама на диван в зал.
Вера молчала.
— Ты слышишь?
— Слышу.
— И ещё сказала. — Люда набрала воздуха. — Сказала: мам, тебе всё равно квартира не от бабушки досталась, тебе одна дача досталась, чего ты цепляешься.
— И что ты ответила?
— А что я отвечу. — Люда всхлипнула. — Я ей: Крись, я тебя растила. А она: ну и что, я тебя не просила.
Вера стояла посреди своего помещения на Труфанова. За спиной шипел отпариватель, который она забыла выключить.
— Люд.
— Что?
— Ты в июне сидела у меня на кухне и говорила мне ровно это. Слово в слово. У тебя лишнее, у неё нехватка.
— Так то другое.
— Нет, Люд. То же самое.
Люда заплакала громче.
— Вер, ну ты же не такая. Приезжай, поговори с ней. Тебя она послушает.
— Не приеду.
— Почему?
— Потому что я ей условия дала, и она их выполняет. Работает, алименты подала. Всё остальное между вами.
— Я тебе сестра.
— Сестра.
— И всё?
Вера подошла к отпаривателю и выдернула вилку из розетки.
— Свет выключу и пойду. У меня Асе форма не дошита.
Она нажала отбой. Телефон загудел ещё дважды, потом перестал.
Двадцать восьмого августа Ася приехала на точку после шести, села на клиентский стул и стала болтать ногами.
— Мам, а долго?
— Пятнадцать минут. Юбку домётаю и пиджак отпарю.
— Мам, а он не будет как у Ленки Смирновой? У неё пиджак на плечах топорщится.
— У тебя не будет.
Вера домётала подкладку, прошла шов на машинке, обрезала нитки. Юбка вышла ровная, без перекоса, серая в чуть заметную клетку — ткань брали на рынке в Заволге, восемьсот за метр, взяли два.
— Мерь.
Ася зашла за ширму, вышла, повернулась перед зеркалом, потянула юбку за пояс, посмотрела через плечо.
— Это я, что ли?
— Ты, ты. Не крутись, дай сзади посмотрю.
— Мам, а можно я в этом завтра к Кате пойду?
— Нельзя. Это школьное.
— Ну вот всегда так.
Вера подколола булавкой правое плечо пиджака, сняла его с дочери, включила отпариватель.
— Мам.
— М.
— А если она опять позвонит?
— Возьму трубку.
— И что скажешь?
— То же, что говорила.
Пар пошёл сначала рывками, потом ровно. Вера прошлась по лацкану, по спинке, придержала рукав и провела вдоль шва сверху вниз, потом ещё раз, поперёк, чтобы легло. Повесила пиджак на плечики, застегнула верхнюю пуговицу.
— Всё. Собирайся, поедем.