Дарья Десса. Роман "Африканский корпус"
Глава 244
Утро выдалось серым и тяжёлым – небо ещё не отошло от ночной бури и висело над базой сплошной свинцовой пеленой. Влажный воздух липнул к коже, пах мокрым песком и озоном, а первые лучи солнца пробивались сквозь рваные облака неохотно, короткими вспышками, будто кто-то щёлкал неисправным фонарём. На земле лежали длинные размытые тени, и в них ещё стояла ночная сырость, которую пустыня обычно выжигала за считаные минуты после рассвета.
Рафаэль и Бонапарт выехали из ТЦ, когда на ВПП уже прогревали двигатели вертолёта. Турбины ревели натужно, с надрывным, чуть скребущим звуком – машина была не первой молодости, и запуск давался ей тяжело. Гул расползался над пустыней, накрывая аэропорт целиком и обрывая ту хрупкую тишину, что обычно держалась здесь до полного восхода. Испанец на мгновение замер, прежде чем выйти из машины, вслушиваясь – звук был знакомый, привычный за долгие месяцы, и всё же каждый раз вызывал в груди короткий укол напряжения, смесь азарта и тревоги, с которыми не удавалось справиться до конца.
Оба были одеты по-боевому, без скидок на то, что вылет считался разведывательным, а не штурмовым: бронежилеты поверх выцветшего от солнца песочного камуфляжа, разгрузочные жилеты, туго набитые магазинами, флягами и сигнальными средствами, и шлемы, которые они пока держали пристёгнутыми к разгрузкам, не надевая – в кабине духота, а надеть всегда успеется. Автомат Бонапарта висел на груди стволом вниз, придерживаемый одной рукой, а за спиной у него покачивался рюкзак с водой и сухпайками – собрался основательно, как на долгую операцию, хотя и знал, что задача у них сегодня – смотреть, а не стрелять (с другой стороны, кто знает, как могут повернуться события?).
Рафаэль нёс свой автомат так же, на ремне, но для него оружие было скорее дополнением к основному грузу – рюкзаку с красным крестом, который он нёс в правой руке. Пострелять всегда кому найдётся, а вот лечить так, как это умеет полевой хирург, не сможет кроме него никто. И что-то подсказывало Креспо: если колонна действительно угодила в эпицентр урагана, то наверняка есть пострадавшие.
Бонапарт был напряжён, но старался не подавать виду, поглядывая на вертолёт, который стоял на площадке в лужах ещё не высохшей после бури воды. К машине они подошли, когда экипаж уже заканчивал предполётный осмотр. Стас, в лётном комбинезоне, стоял у открытой боковой двери и сверял показания на приборной панели, что-то помечая коротким карандашом в блокноте. Рядом хлопотал второй пилот, Арсений Макарский, – придирчиво проверял крепления в салоне, дёргал тросы, которые могли понадобиться при эвакуации, и негромко бормотал себе под нос, пересчитывая узлы. Заметив подходящих, лётчик коротко кивнул и махнул рукой в сторону открытого проёма:
– Забирайтесь. Бонапарт, ты за пулемётчика. Сможешь? Знаком с техникой? – пилот мотнул головой в сторону крупнокалиберного пулемёта «Корд», прикреплённого к специальной вертлюжной (шкворневой) установке.
– Да, знаком, – уверенно ответил африканец. – Эту установку можно поворачивать, наводить на цель, а в походном положении убирать, чтобы не мешала закрывать дверь и не создавала лишнего сопротивления на скорости.
Макарский посмотрел на него с уважением.
– Молодец, соображаешь.
Бонапарт расцвел от похвалы.
Они забрались внутрь. Рафаэль привычным взглядом окинул салон Ми-8 – тесный, пропахший керосином и нагретым металлом, с откидными брезентовыми сиденьями вдоль бортов, исцарапанными за годы службы. Никакого груза здесь сегодня не везли. Бонапарт снял со спины рюкзак и поставил его на пол, пристегнув карабином, чтобы не болтался, приторочил автомат; шлем он теперь всё же надел и подтянул ремешок. Рафаэль сел напротив, положил медицинский рюкзак рядом и не отрываясь смотрел на открытую дверь, за которой виднелась мокрая, ещё не просохшая после бури земля. Турбины взвыли громче, Стас, уже занявший место за штурвалом, обернулся и коротко поднял большой палец. Через секунду пол под ногами дрогнул, вертолёт качнулся и оторвался от земли, медленно набирая высоту и разворачиваясь на северо-восток.
– Всем пристегнуться, – раздался в наушниках голос командира. – Идём по маршруту предполагаемого движения колонны. Докладывайте обо всём, что покажется странным, даже если сомневаетесь.
Рафаэль затянул ремень и взял бинокль, висевший на груди на потёртом ремешке поверх бронежилета. Стекло было чистым – он протёр его ещё утром, – и он быстро подстроил фокус, готовясь к долгому, изматывающему наблюдению. Бонапарт напротив стоял, крепко взявшись за пулемёт, и поводя стволом.
– Смотри туда, – сказал он, показывая пальцем вперёд, туда, где пустыня плавно перетекала в размытую линию горизонта. – Видишь тёмные пятна?
Рафаэль поднял бинокль. Пятна оказались всего лишь тенями от разорванных облаков, скользящими по барханам. Он покачал головой и промолчал, продолжая всматриваться в песок.
Первый час полёта не принёс ничего. Пустыня лежала пустой и однообразной, лишь редкие кусты торчали тёмными точками на светлом песке. Вертолёт шёл медленно, широкими дугами обшаривая местность, чтобы не пропустить ни одного участка. Второй пилот вёл карту, поминутно сверяя её с показаниями приборов, а Стас корректировал курс, стараясь удержать машину точно над предполагаемым маршрутом колонны.
– Стас, как топливо? – спросил Рафаэль через гарнитуру, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.
– Часа полтора ещё можем кружить, – отозвался тот. – Если ничего не найдём – придётся возвращаться на дозаправку.
Солнце поднималось выше, и видимость заметно улучшилась, но вместе с ней пришла новая помеха – над разогретым песком начало колебаться марево, размывающее контуры предметов, превращающее камни в подобия людей, а редкие деревья – в бесплотные силуэты, тающие при приближении. Бонапарт не отрываясь смотрел через открытую дверь, хотя глаза его уже слезились от напряжения. Он то и дело тёр их тыльной стороной ладони и снова упрямо возвращался к наблюдению, стиснув зубы.
– Вижу что-то! – вдруг выкрикнул он.
Рафаэль резко перевёл бинокль в указанном направлении. Вдалеке, на пологом склоне бархана, темнели несколько силуэтов, похожих на брошенные машины. Сердце на мгновение споткнулось, и он тут же подал знак пилоту. Вертолёт послушно накренился и пошёл на снижение. Но чем ближе они подлетали, тем яснее становилось: это были старые сгоревшие пикапы, изъеденные ржавчиной, с пробитыми кузовами и без единого колеса – судя по всему, они пролежали здесь не первый год. Вокруг – ни следа, ни намёка на человеческое присутствие.
– Старые, – глухо произнёс Рафаэль, опуская бинокль. – Никаких признаков, что здесь были недавно.
– Согласен, – коротко ответил Стас. – Идём дальше.
Вертолёт снова набрал высоту. Бонапарт, не скрывая разочарования, вздохнул.
– А мне показалось точно... – начал он, но испанец мягко перебил его:
– Бывает. Главное – не пропустить настоящее.
Прошло ещё полчаса. Пустыня тянулась бесконечно, монотонность начинала выматывать сильнее любой физической усталости. Тёзка императора несколько раз пытался поудобнее встать, периодически то одной рукой, то другой поправляя лямки бронежилета, которые за долгий полёт успели натереть плечи, но облегчение приходило лишь ненадолго. Рафаэль методично вёл наблюдение, но пустыня умеет безмолвно хранить свои секреты. Настолько, что даже целые города могут оказаться скрытыми песками.
Внезапно в эфире раздался знакомый голос.
– Ноль тринадцатый, это Пивовар.
– Пивовар, это Ноль тринадцатый, на приёме.
– Мы дважды поднимали «птичек», – доложил он. – Ни одна не зафиксировала ничего похожего на колонну. Всё либо замыло дождём, либо занесло песком. Если они где-то и стоят, то, возможно, в низине, которую камера дрона просто не видит с той высоты. Или укрылись под навесом – там инфракрасный сенсор не пробивает материал.
– Пивовар, принято, – отозвался Стас, чуть сжимая штурвал. – Продолжаем визуальный поиск.
Ещё через полчаса впереди мелькнуло нечто, заставившее всех подобраться. В неглубокой низине, окружённой барханами, темнел явно рукотворный силуэт. Рафаэль направил бинокль туда, и пульс у него участился – слишком ровные линии и чёткие углы для естественного объекта пустыни. Вертолёт пошёл на снижение, и все, кто был в салоне, невольно подались к иллюминаторам, а Наполеон чуть довернул ствол пулемёта в сторону низины, на всякий случай.
Но когда машина подлетела ближе, оказалось, что это всего лишь разросшийся, искорёженный ветром куст, чьи причудливые очертания издалека сложились в обманчивый силуэт. Африканец коротко и зло выругался на своём языке.
– Спокойно. Мы делаем всё, что можем. Просто пока не везёт, – успокоительно сказал ему Креспо.
Спустя ещё какое-то время вертолёт вышел к сухому руслу – узкой, извилистой промоине, оставшейся после ночного ливня. Вода уже ушла в песок, но по краям русла ещё темнели влажные полосы, и именно эта темнота на мгновение заставила всех насторожиться: с высоты она была слишком похожа на след колёс, прочерченный по грязи. Стас заложил вираж, снижаясь вдоль русла.
– Может, это они шли здесь, – предположил Бонапарт, крепче сжимая пулемёт, будто оно могло помочь разглядеть получше. – Русло, укрытие какое-никакое от ветра...
Рафаэль промолчал, наводя резкость. Тёмные полосы, вблизи оказавшиеся обычными потёками воды, тянулись хаотично, безо всякой системы, – ни намёка на колею, ни следа протектора. Русло было пустым на всём протяжении, насколько хватало обзора, и лишь у одного из поворотов виднелась россыпь мелких белых косточек – останки какого-то мелкого животного, выбеленные солнцем задолго до бури.
– Ложная тревога, – сказал он в гарнитуру, стараясь не выдать разочарования. – Просто вода после дождя.
– Понял, – отозвался Стас. – Возвращаемся на прежний курс, идём дальше на юг.
Бонапарт снова глубоко вздохнул и на секунду прикрыл глаза – не столько от усталости, сколько от того особого раздражения, которое накапливается, когда надежда вспыхивает и гаснет слишком часто за короткое время. Рафаэль это заметил, но ничего не сказал: слова здесь не помогли бы, помочь могла только сама находка, а её всё не было.
Вертолёт лёг на новый курс, и снова потянулись минуты однообразного гула турбин, прерываемого лишь короткими докладами второго пилота о пройденных координатах. Марево над песком становилось всё гуще, солнце поднялось уже высоко, и жар начал ощутимо давить на летящих в Ми-8. Бонапарт время от времени поглядывал на флягу, притороченную к разгрузке, но пить пока не спешил – экономил, как учили с самого начала.
И тут Стас первым заметил нечто более серьёзное. На юге, у самой кромки горизонта, мелькнуло белое пятно, отчётливо выделявшееся на фоне однотонного песка. Он поднёс к глазам бинокль и на секунду замер: пятно оказалось куском ткани, натянутым на связку металлических труб – самодельным навесом. Под ним угадывалась тень, вполне способная оказаться человеческой фигурой.
– Вижу навес, – доложил лётчик в эфир, и голос его прозвучал напряжённо и чётко. – Снижаемся до ста метров, идём на визуальный контакт.
Вертолёт послушно пошёл вниз. Воздух под ним заходил рябью, вздымая песок мелкими вихрями, и несколько долгих секунд всем в кабине казалось, что вот сейчас, наконец, поиски принесут результат. Рафаэль машинально поправил ремень автомата и придвинул к себе медицинский рюкзак – если внизу окажутся раненые, счёт может пойти на минуты. Но при ближайшем рассмотрении навес оказался пуст – брошенное временное укрытие, оставленное кем-то, возможно, ещё до бури, чтобы спрятаться от полуденного солнца. Тень под тканью была всего лишь тенью от самой ткани, колышущейся на ветру.
– Никого, – сказал Рафаэль, медленно опуская бинокль. – Совсем никого.
Стас покачал головой, сверяясь с картой и уточняя координаты для отчёта:
– Похоже, здесь мы их не найдём. Топливо на исходе, пора ложиться на обратный курс.
– Принято, – отозвался Креспо, чувствуя, как усталость и разочарование наваливаются разом, будто всё напряжение последних часов решило выплеснуться сразу.
Вертолёт развернулся и лёг на курс к базе. Рафаэль обернулся к Бонапарту, который стоял с обреченным видом. Будучи человеком эмоциональным, скрывать своего отношения он никак не умел.
– Мы ещё вернёмся сюда. Обязательно.
На обратном пути в наушниках зазвучал голос Ковалёва. Полковник спросил о ходе поисков коротко, по-деловому, но за этой сухостью угадывалось скрытое напряжение. Стас доложил о результатах:
– Титан, это Ноль тринадцатый, осмотрели район в радиусе пятидесяти километров. Обнаружили только старые брошенные машины и один заброшенный навес. Следов колонны не найдено. Беспилотники тоже ничего не фиксируют.
Ковалёв ответил не сразу, и Рафаэль почти физически ощутил его сдержанное, загнанное внутрь разочарование.
– Ноль тринадцатый, это Титан. Принял, – произнёс наконец командир базы. – Возвращайтесь. Будем думать, что делать дальше.
– Есть, – коротко ответил Стас и, ничего больше не добавив, увеличил скорость.
Вертолёт шёл на бреющем полёте, и за иллюминаторами вновь потянулась бесконечная однообразная пустыня, лишь изредка прерываемая редкими кустами да разбросанными по песку камнями. Они возвращались на базу, оставляя позади несколько часов бесплодных поисков, – но надежды не теряли.
Рафаэль сидел у борта, привалившись спиной к вибрирующей обшивке, и смотрел в иллюминатор, думая о том, что где-то там, в этой бескрайней, равнодушной пустоте, командир М’Гона и советник Ветер вместе с бойцами, возможно, всё ещё ждут помощи. Он понимал: люди не могут исчезнуть бесследно, кто-то обязательно отыщет их след – сегодня, завтра, но обязательно. Даже если сейчас удача отвернулась, это ещё не конец поисков, а лишь один из многих дней, которые предстоит пережить, прежде чем цель будет достигнута. Он поправил бронежилет, снял шлем и положил его рядом с собой, утёр пот с лица, сделал глоток воды из фляги и почувствовал, как пересохшее от напряжения горло наконец немного отпускает.
Но другое напряжение, эмоциональное, по-прежнему оставалось. Целый отряд словно растворился в пустыне, пропал, исчез без следа. Военврач Креспо начал думать, что поиски бесполезны.