В четыре двадцать тестомес дёрнулся, коротко взвыл и замолчал.
Я нажала пуск ещё раз. Мотор щёлкнул под кожухом и не пошёл. В деже стояло двенадцать килограммов теста на подходе, а в шесть тридцать Валя открывает окно, и к семи у нас очередь из тех, кто едет на первую смену.
Я вытащила дежу, перевалила тесто на стол и начала месить руками. Через десять минут спина взялась горячим обручем, мука дошла до локтей. Тесто на дрожжах живое и тяжёлое, оно сопротивляется, и его надо не гладить, а давить ладонью от себя, всем весом.
Гуля пришла в пять, в куртке поверх халата.
— Анна Сергеевна, вы чего руками?
— Мотор встал. Бери второй стол, делай слойку. И достань из холодильника вчерашнюю опару, я на ней ржаной поставлю.
— А мастера вызывать?
— Вызову в девять. Раньше никто трубку не берёт.
Телефон лежал на подоконнике, между пакетом дрожжей и коробкой с ценниками. Он звякнул. Я вытерла ладонь о фартук и тронула экран костяшкой пальца, чтобы не мазать.
«Оплата 62 400 ₽. Карта *4417».
Ниже — название отеля и слово «Анталья».
Карта четыре-четыре-один-семь — дополнительная к моему счёту. Я оформила её, когда Кириллу было девятнадцать, он поступил в областной, жил в общежитии и звонил мне по вечерам сказать, что опять ел доширак. Тогда карта была на еду.
Я стояла с руками в тесте и смотрела на экран, пока он не погас.
Валя открыла окно в шесть тридцать, и до девяти у меня не было ни минуты, только противни, лопата, ржаной, слойка, сдача, «пакет нужен?», опять противни. В девять я вышла на крыльцо и набрала сына. Гудки шли долго и оборвались сами.
В одиннадцать пришло сообщение: «мам привет, потом наберу, тут разница по времени».
***
Дозвонилась я к четырём, когда уже мыла столы.
— Мам, ну ты с самого утра штурмуешь, — сказал Кирилл. За ним что-то шумело, ровно и далеко.
— Ты в Турции?
— На пять дней всего. Стас горящий нашёл, там за двоих вышло как за одного. Мам, я всё с оборота верну, ты же знаешь.
— С какого оборота, Кирюш?
— С кофейни. Мы точку берём на Красноармейской. Я в субботу у бабушки всё расскажу, приезжай пораньше.
Я взяла тряпку и переложила её из руки в руку.
— Шестьдесят две тысячи, Кирилл.
— Мам. Ты сейчас из-за шестидесяти тысяч будешь? Это отель на двоих на пять дней, это нормальная цена вообще.
— У меня сегодня тестомес сдох. Новый стоит сто восемьдесят.
— Ну так купи, — сказал он с тем спокойствием, с каким люди говорят о чужих деньгах. — У тебя точка семь лет крутится. Ты не прибедняйся, ладно?
Я домыла стол и сказала, что жду в субботу.
Карту я не закрыла. Я даже не подумала об этом тогда — я подумала, что он вернётся, отдохнёт, устроится наконец на нормальную работу, и всё как-то само выправится. Семь лет я думала одно и то же, каждый год чуть менее уверенно.
***
Матери исполнялось семьдесят четыре. Стол накрывали в её двушке на Кирова: холодец, селёдка под шубой, курица, три вида салата и торт, который я привезла из пекарни в коробке с нашей наклейкой.
Приехала сестра Люда с мужем, приехали Кирилл с Ликой. Лика села рядом с моей матерью и первые полчаса показывала ей телефон: море, завтрак с видом на бассейн, она в белом платье у бортика.
— Ой, красота какая, — говорила мать. — Кирюш, а ты худой стал.
— Работаю, ба.
Люда разлила по рюмкам, мы выпили за здоровье, и тогда Кирилл постучал вилкой по краю тарелки.
— Так, у меня объявление. Мы со Стасом берём помещение на Красноармейской. Двадцать восемь квадратов, окна на остановку, поток бешеный. В ноябре открываемся.
— Ого, — сказала Люда. — А деньги откуда, Кирюш?
— Задаток четыреста. Стас двести своих вносит.
— А вторые двести?
Кирилл посмотрел на меня и улыбнулся так, как улыбаются, когда уже всё решено.
— Мама поможет.
За столом стало тише. Мать держала в руках салатник и не ставила его.
— Я не помогу, — сказала я.
— Анна Сергеевна, мы же вернём, — заговорила Лика. — В первый год окупаемся, у нас всё посчитано, там кофе с наценкой триста процентов.
— У меня нет свободных четырёхсот тысяч. У меня оборотка вся в муке и в аренде.
— Мам, ну ты чего, — Кирилл откинулся на стуле. — Ты же просто булки продаёшь. У тебя эти деньги всё равно лежат.
Я сидела и чувствовала, как горит шея. Люда быстро взяла хлебницу и подвинула её мужу, хотя хлеб у него был.
Мать встала, взяла салатник, который так и не поставила, и унесла его на кухню. За ней закрылась дверь, и я услышала, как она включила воду.
Она мыла салатник, полный салата.
— Кирюш, ты бы полегче, — сказал Людин муж куда-то в тарелку.
— А что я такого сказал? Я говорю как есть.
Я вышла на лестничную клетку и постояла у окна, где на подоконнике всегда стоит чей-то цветок в обрезанной бутылке. Потом вернулась и досидела до торта. Мать вынесла салатник обратно, мокрый снаружи.
Уже в прихожей, когда я обувалась, она подошла и сказала вполголоса:
— Ань, ну не при Лике же. Дома поговорите.
— Мам, ты слышала, что он сказал?
— Ну сказал и сказал. Мальчишка ещё.
— Ему двадцать шесть.
Мать поправила на мне воротник и ничего не ответила.
***
В понедельник в половине двенадцатого в пекарню зашла Лика.
Она встала у витрины, посмотрела на ценники, потом на меня — я как раз вынесла лоток с бриошами и ставила его на верхнюю полку.
— Анна Сергеевна, я по делу. Буквально пять минут.
Валя пробила чек женщине с коляской, отдала сдачу и придвинулась к кассе поближе.
— Говори.
Лика достала телефон и показала мне снимок помещения: голые стены, провода, бетонный пол.
— Хозяин держит за нами до четверга. Дальше отдаёт другим, там очередь. Нам нужно двести тысяч до четверга и ещё двести на оборудование в течение месяца.
— Я в субботу сказала.
— Кирилл сказал, что вы согласились. Что вы просто при бабушке не хотели говорить.
Я взяла скребок и сняла с полки просыпанную муку.
— Кирилл много что говорит.
— Анна Сергеевна, — она поставила локоть на стекло витрины, — вы поймите, это же для него. Он не может всю жизнь на подхвате. Ему двадцать шесть, у него амбиции, а он на складе коробки таскал. Вам что, для сына жалко?
— Мне не жалко. У меня нет.
— У вас точка семь лет.
— И тестомес я вчера чинила изолентой.
Лика вздохнула, взяла с подноса булочку с корицей и надкусила.
— Ладно. Я передам, что вы отказались.
— Девушка, — сказала Валя, — за булочку двести сорок.
Лика остановилась в дверях.
— Я невестка вообще-то.
— А касса общая, — Валя посмотрела на неё поверх очков. — У меня вечером сведение.
Лика пожала плечом и вышла с булочкой. Валя молча пробила двести сорок и полезла в свой кошелёк. Я отобрала у неё кошелёк и положила в кассу свои.
— Анна Сергеевна, — сказала Валя, глядя в окно, — а вы им сколько уже даёте?
— По-разному.
— Ну хоть примерно.
Я не ответила, потому что примерно не знала. И это было самое стыдное.
***
Вечером я села за кухонный стол, открыла на телефоне выписку по счёту и завела рядом тетрадь, ту самую, в которой у меня накладные.
Три года. Я выписывала в столбик всё, что уходило с карты четыре-четыре-один-семь.
Продукты. Заправка. Ещё продукты. Магазин техники — сорок восемь тысяч, наушники и часы. Ресторан на набережной, где мы с Людой были один раз в жизни на её юбилее. Ещё ресторан. Спортзал — годовой абонемент. Барбершоп. Ещё магазин техники. Автосервис, хотя машина у него оформлена на Лику. Отель в Сочи в мае. Отель в Анталье в сентябре.
Я считала по месяцам, потом сложила по годам, потом сложила всё.
Миллион триста сорок тысяч.
Я посидела с этой цифрой, потом пролистала назад, к марту.
Четырнадцатое марта. Сорок семь тысяч за один день: тридцать одна тысяча — магазин одежды, шестнадцать — ресторан.
Четырнадцатого марта Гуля попросила у меня прибавку. Пять тысяч. У неё дочка пошла на подготовительные, и она стеснялась просить, начала с того, что «если нельзя, то ничего страшного». Я сказала: давай к лету, сейчас тяжело.
Я сказала «сейчас тяжело» женщине, которая приходит ко мне к пяти утра.
Вот тут у меня и кончилось.
Я не плакала и не била посуду. Я открыла приложение банка, нашла в списке карт четыре-четыре-один-семь, нажала «заблокировать», подтвердила, потом нашла «закрыть карту» и подтвердила ещё раз. Приложение спросило, уверена ли я. Я была уверена.
Потом я вымыла кружку, поставила будильник на три пятьдесят и легла.
***
Он позвонил в двадцать один сорок. Я ещё не спала.
— Мам, у меня карта не проходит.
— Я её закрыла.
Пауза была короткая, я слышала, как у него за спиной пикает кассовый терминал.
— В смысле закрыла?
— Заблокировала и отвязала от счёта. Её больше нет.
— Мам, ты серьёзно? Я в магазине стою. У меня тележка полная, за мной люди.
— Отложи и заплати своей.
— На своей триста рублей!
— Кирилл, тебе двадцать шесть.
Он засмеялся, коротко и зло.
— Ты из-за Антальи, да? Я же сказал — верну с оборота.
— Ты семь лет говоришь «верну». Я посчитала. Миллион триста сорок.
— Ты что, считала? — В голосе у него было такое искреннее возмущение, что мне на секунду стало неудобно. Семь лет мне становилось неудобно в этом месте, и семь лет я после этого шла на кухню и мирилась первая. — Ты за родным сыном считала?
— Я сегодня Гуле прибавку не дала. Пять тысяч. А четырнадцатого марта ты в один день потратил сорок семь.
— Ну и что теперь? Счёт мне выставишь? Прислать тебе перевод, чтобы ты успокоилась?
— Ничего не надо присылать. Просто карты больше нет.
Он замолчал. Я слышала, как он отходит в сторону, как под ногами у него шуршит и хлопает магазинная дверь.
— Мам, у нас четверг. Ты понимаешь, что ты меня перед Стасом ставишь? Я ему сказал, что деньги будут.
— Ты сказал. Я не говорила.
— Ты обещала мне помогать, пока я не встану на ноги!
— Тебе было девятнадцать, Кирюш. Ты уже встал. Ты в Анталью съездил.
— Знаешь что, — сказал он, и голос у него сел. — Мать называется. Тогда и не звони мне.
И положил трубку.
Я лежала в темноте и слушала, как холодильник на кухне выходит на второй круг. Потом встала, выпила воды и подумала одну простую вещь: он позвонил через два часа после блокировки. Не через два дня, когда соскучился. Через два часа, у кассы.
Значит, звонил он всё это время не мне.
***
Утром в шесть десять, когда я уже вынимала первую партию ржаного, позвонила мать.
— Аня, что происходит? Он мне полночи звонил.
— Он мне сказал не звонить.
— Он мальчик горячий, он остынет. Ань, ну верни ты ему эту карточку. Он же не чужой.
Я поставила лоток на стеллаж и вышла на крыльцо, потому что при Гуле не хотела.
— Мам, ты в субботу слышала, как он про меня сказал?
— Ну что он сказал-то? Что булки продаёшь? Так ты и продаёшь.
— Я в четыре встаю. Я двенадцать килограммов теста руками вымесила в тот день, потому что мотор сгорел. А он в это время в отеле завтракал за мои шестьдесят две тысячи.
Мать помолчала.
— Ты просто устала.
— Мам, ты салатник в тот вечер зачем мыла? Он полный был.
Она не ответила. Мы попрощались, и я вернулась к печи, а руки у меня дрожали так, что я чуть не уронила лопату.
***
В четверг он пришёл сам.
В половине девятого, когда у окна стояли трое: мужчина в спецовке, женщина с девочкой и наш постоянный дед Николай Иванович, который берёт полбуханки ржаного и всегда просит порезать.
Кирилл встал в очередь, дождался своей минуты и сказал через головы:
— Мам, выйди.
Я вышла из-за стойки, вытирая руки.
— Говори здесь.
— Ты серьёзно? При людях?
— У меня смена.
Он посмотрел на Валю, на деда, на женщину с девочкой, и понял, что уйти теперь тоже нельзя.
— Нам сегодня задаток вносить. Стас свои двести положил. Дай хотя бы сто пятьдесят, я тебе через месяц отдам, у меня выход на новую работу с первого.
— Нет.
— Ты меня перед человеком опустила. Ты понимаешь вообще? Он теперь думает, что я пустой.
— Кирилл, у меня нет ста пятидесяти тысяч. У меня есть мука на неделю, аренда двадцать восьмого и налог.
— Да у тебя тут очередь с семи утра стоит!
— И вся эта очередь мне даёт по двести сорок рублей.
Он резко выдохнул и обвёл глазами витрину, стеллажи, наклейку на двери.
— Господи, ну сколько можно за этот киоск держаться. Ты бы вложилась во что-то нормальное.
— Девушка, вам полбуханки резать? — спросила Валя женщину с девочкой, слишком громко.
Я взяла с полки пакет, положила туда батон, две булочки с корицей и остатки вчерашней слойки, и протянула ему.
— Возьми, вечером поешь.
Он посмотрел на пакет так, будто я подала ему милостыню на глазах у всей улицы. Потом бросил его на стойку — булочки выкатились, одна упала на пол — и вышел, задев плечом дверь.
Дед Николай Иванович нагнулся, поднял булочку и положил на стойку.
— Не переживай, Ань. Мой в тридцать два взялся за ум.
— А что помогло?
— Да ничего не помогло. Просто денег больше не стало.
***
В субботу мать позвонила сама, вечером.
— Ань, я тут решила. Кирюша завтра заедет, я ему конверт отдам.
У меня внутри всё встало.
— Какой конверт?
— Мой. Который в серванте.
Там лежало двести восемьдесят тысяч. Она собирала их пятнадцать лет с пенсии и называла «на чёрный день», а между нами всеми давно было понятно, на какой именно день.
— Мам, не отдавай. Я сейчас приеду.
— Аня, не приезжай, поздно уже.
Я приехала через сорок минут.
Она открыла в халате, с полотенцем на плече. На столе у неё стояла чашка и лежал конверт, толстый, перетянутый аптечной резинкой.
— Мам, сядь.
— Я всё решила. Он мне сказал, что у него дело горит и что ты отказала.
Я села напротив и положила телефон на стол экраном к ней.
— Смотри. Это мой счёт. Это карта, которую он тратил. Три года.
Она нашарила очки на подоконнике.
— Восьмое февраля, — сказала я. — Помнишь восьмое февраля? Ты просила его отвезти тебя в поликлинику, у тебя давление скакало. Он сказал, что на работе.
— Ну да. Меня Люда возила.
— В тот вечер вот. Девятнадцать восемьсот, ресторан на набережной.
Она молчала и водила пальцем по экрану, вверх и вниз.
— А это что?
— Магазин техники. Часы.
— А это?
— Спортзал. Годовой.
Она сняла очки и долго складывала дужки.
— Он мне говорил, что ты ему ничего не даёшь. Что ты жадничаешь на старости лет.
— Мам.
— Я думала, ты жадничаешь, — сказала она, глядя мимо меня, в сервант. — Я на тебя, Аня, в марте два месяца дулась. Из-за этого.
Она взяла конверт со стола, встала, открыла дверцу серванта и положила его обратно, за фотографии, где мы с Людой в одинаковых платьях.
— Останешься ночевать?
— Мне в три пятьдесят вставать.
Она проводила меня до двери и там, уже держась за косяк, сказала:
— Я в тот вечер салатник мыла, потому что не знала, куда деться. Я думала, само рассосётся.
— Оно всегда само рассасывалось, мам. За мой счёт.
***
Дальше было буднично.
Помещение на Красноармейской ушло. Стас нашёл другого человека, вошёл с ним вдвоём и открылся в начале декабря — я проезжала мимо, там теперь окна в чёрной раме и вывеска с зерном. Двести тысяч Стас внёс из своих, и вернуть их ему было не с чего, а кофемашину Кирилл заказал в рассрочку заранее, на своё имя, потому что был уверен. Триста сорок тысяч. Четырнадцать двести в месяц на два года.
Машину продали — она была на Лике, и деньги, как я поняла, тоже ушли Стасу. В январе Лика уехала к матери в Ярославль. Люда сказала мне об этом по телефону так, будто извинялась за неё передо мной.
Кирилл устроился в доставку, потом на склад, потом опять в доставку.
А у меня в ноябре встал новый тестомес — сто семьдесят восемь тысяч, серый, с педалью. Мастер собрал его прямо в цеху, а я стояла и смотрела, как крюк идёт в тесте по кругу, ровно, без визга. Гуле я подняла восемь. Она сначала не поверила и переспросила два раза.
Валя тогда сказала:
— Вот ведь. Семь лет не могли, а как карту закрыли — сразу и мотор, и прибавка.
***
Он пришёл в конце января, во вторник, в семь утра.
Стоял на крыльце в куртке не по погоде и ждал, пока я вынесу пустые лотки.
— Привет.
— Привет.
— Мам, возьми меня. Хоть на выходные, хоть грузчиком. У меня платёж двадцатого.
Я поставила лотки друг на друга и вытерла руки о фартук.
— У меня тут просто булки, Кирюш. Ты сам говорил.
Он посмотрел в сторону остановки.
— Ну ты нашла что вспомнить.
— Я не вспоминаю. Я тебе условия говорю. Смена с половины пятого до двух, ставка как у Гули, оформление с первого. Опоздал — я тебя не жду, я в это время одна с печью.
— Согласен.
Он вышел в среду. Пришёл в четыре сорок, сонный, но пришёл. Таскал мешки с мукой, мыл лотки, дважды обжёгся о деку, потому что брал за край голой рукой, хотя я показала прихватку. В час дня сел на ящик у чёрного хода и сидел, пока я его не позвала.
В четверг пришёл в пять с чем-то и первые два часа молчал.
В пятницу не пришёл.
В десять утра написал: «Это не моё. Ты специально мне такой график поставила?»
Я ответила: «Нет. У меня такой каждый день».
Больше он в то утро не написал.
***
Мать звонит по воскресеньям и один раз спросила:
— А если он совсем пропадёт?
— Значит, пропадёт.
— Жёсткая ты стала, Ань.
— Мам, он не пропадёт. Он на складе, он в доставке, он платит за свою кофемашину. Это не пропасть, это работа.
Валя со мной до сих пор спорит, обычно перед открытием, когда мы стоим у окна и ждём первых.
— Всё равно ты могла ему двести дать. Один раз. Он бы и выкрутился.
— Я семь лет давала.
— Вот и я говорю: семь лет давала, а на восьмой — раз, и отрезала. Он же к другому привык.
— Он привык, — сказала я. — А я в тот день двенадцать килограммов руками месила.
Валя открыла окно и больше ничего не сказала.
В четыре двадцать я включаю тестомес, ставлю таймер и на эти семь минут сажусь на ящик с чаем. Раньше я в это время месила. Теперь у меня есть семь минут, и я их никому не отдаю.