Глава 4. Чужой дом
Не тот, кого она ждала
Она въезжала в город мужа и с первой улицы искала глазами одно лицо.
Город открылся сразу за последним холмом, и до этого утра она представляла себе только дорогу, а не то, чем дорога кончится.
Дома здесь стояли теснее, чем у неё на родине, и выше. Пахло рекой, печёным хлебом и ещё чем-то сладковатым и тяжёлым — должно быть, тем самым ладаном, о котором говорили послы.
Улица глухо отдавалась под копытами вьючных ослов, а над крышами кружили птицы, каких она прежде не видела. Наиль ехала рядом, кутаясь в дорожный плащ: солнце стояло ещё низко, и от реки тянуло утренней сыростью. Служанка два раза открывала рот и так ничего и не сказала.
Караван свернул к воротам с медными накладками. Там уже ждали: слуги в белом льне стояли по обе стороны дороги, кто-то бил в бубен, женщины бросали под ноги ослам сухие цветы.
Наиль привстала на осле и принялась считать встречающих вслух, загибая пальцы.
— Восемь, девять... да их тут полгорода, госпожа. Это они на вас смотреть пришли, не на угощение.
Где-то за домами протяжно закричал ослик, и ему тут же ответил другой, дальше по улице.
Зулейха смотрела не на цветы.
Она искала среди встречающих то самое лицо, из снов, и торопливо оглядывала мужчин: этот стар, этот совсем ещё мальчишка, этот — слуга, по одежде видно. Ни один не подходил.
Она сказала себе, что он выйдет позже. Отдельно.
— Госпожа, — тихо позвала Наиль, — платок поправьте. Съехал.
Зулейха поправила платок не глядя, не отводя взгляда от ворот.
За воротами открылся просторный двор, вымощенный светлым камнем. Посередине бил фонтан, по краям стояли колонны, расписанные синим и золотом.
Она оглядела двор разом и тут же о нём забыла: двери дома уже открывались.
Из них вышел мужчина в летах её отца, а то и старше. Крупный, но не рыхлый: плечи ещё держали груз. Шёл он тяжело и неторопливо, будто каждый шаг был решением. Виски совсем седые, лицо гладко выбрито, одежда тонкого льна, без единой лишней складки, с узкой золотой каймой по краю — такую носят не за красоту, а по должности.
Он остановился в двух шагах и слегка наклонил голову. Не поклон. Так здороваются с тем, кого признают равным по рождению, но не по весу в доме.
Зулейха вдруг увидела своё платье его глазами: пыль, песок, забившийся в складки ещё три дня назад. От неё пахло дорогой.
От него — свежим бельём и больше ничем.
— Ты, значит, и есть Зулейха, — сказал он. Голос был ровный и сухой, каким называют вещи в описи. — Дорога тебя не сломила. Хорошо.
Зулейха ждала, что лицо вот сейчас переменится, окажется другим, моложе. Оно не менялось.
Она искала в нём хоть что-то от голоса, который слышала во тьме, и не находила ничего.
Слуга у него за плечом обратился не к ней, а к своему господину:
— Мой азиз, вещи уже несут в дом.
Слово прошло мимо неё, ушло дальше по двору вместе со слугой и вернулось. Застряло.
Мой азиз.
Не имя, а обращение: так зовут не человека, а должность. Как отцом называют отца, не спрашивая имени.
Она стояла и слушала, как слово это повторяют кругом: слуги, гости у ворот. Ни разу оно не прозвучало ничьим собственным именем — его получали вместе с должностью и оставляли, уходя с неё.
Во сне он назвал себя Юсуфом. А потом сказал, что в Египте он азиз, и она унесла оба слова, как два имени одного человека.
Второе именем не было вовсе.
— Отец писал мне, что ты решаешь быстро, — сказал Азиз, разглядывая её так, как разглядывают уже купленную вещь, желая только убедиться, что она без изъяна. — Это у тебя от него?
— Не знаю, — сказала Зулейха. — Я никогда прежде так быстро ничего не решала.
— Тем лучше. Медленные решения дороже обходятся.
Он помолчал, оглядел двор, будто проверял, всё ли на месте, и заговорил снова:
— Ты растерялась. Это пройдёт. Через месяц дом станет твоим, и растерянности не останется места.
— Через месяц, — повторила она одними губами.
— В доме есть свой распорядок. Я объясню его вечером, после того как ты отдохнёшь с дороги. — Он повернулся к слуге. — Проводи её и служанку. Пусть покажут покои и принесут воды.
— А как мне называть тебя? — спросила Зулейха. — Раз это не имя.
Азиз посмотрел на неё внимательнее, чем прежде.
— Так и называй. Меня все так называют, с тех пор как я в этой должности. Имя моё осталось при мне, но им никто уже не пользуется, даже я сам.
— А какое оно?
— Мне дали его при рождении, и с тех пор оно не понадобилось ни разу. Дому от него пользы нет.
Он сказал это ровно, без нажима, и вернулся глазами во двор. Зулейха открыла рот, чтобы спросить ещё раз, но спрашивать было уже некого.
— А когда нас поженят? — спросила Зулейха.
— Уже поженили. Договор скреплён твоим отцом ещё до того, как ты выехала. Здесь сегодня будет обряд для дома — соседи должны увидеть своими глазами, что в доме появилась хозяйка. Это дело не твоё и не моё. Это дело дома.
Он ушёл первым, не дожидаясь ответа. Дело было сделано, и разговор кончился вместе с делом.
Зулейха осталась стоять там, где ей указали. Фонтан за спиной шумел так же ровно, как перед тем, когда она ещё ждала другое лицо.
Слуга повёл её и Наиль через двор, мимо колонн и малого фонтана в дальнем углу. Зулейха не сказала ни слова, пока шли. Служанка попробовала заговорить дважды и оба раза замолчала сама, не дождавшись ответа.
Покои им отвели не сразу. Сначала провели через длинный переход, где на стенах не был только голый камень, а после вывели в другой двор, тише первого, куда гостей не водили.
***
Стоянка не запоминалась ничем: пересохшее русло, десяток костров, привязанные ослы, которые всю ночь возились и всхрапывали. Мальчика вели от стоянки к стоянке дольше, чем собирались.
Юсуфа поставили у крайнего вьюка, там, где свет от огня падал ровнее.
Торговец, что вёл его от колодца, называл себя теперь иначе: караванным купцом. Голос у него был тот же, только слова подбирались другие, покрупнее. Держал он мальчика при себе так долго не из жалости: подросший и отъевшийся стоил дороже.
— Крепкий, — говорил он. — Не хворал в дороге. Кожа светлая, руки целые. За такого дальше на юге платят вдвое против здешней цены.
Покупатель, человек с плоским обветренным лицом, из тех, кто ночует на новом месте каждую ночь, обошёл мальчика кругом, ощупал плечи и руки, проверяя, крепки ли, и повернул его лицо к огню за подбородок.
— Молчит, — сказал он.
— Молчит с самого колодца. Иные плачут, этот нет. Такие потом дольше служат, не ломаются с первого удара.
— А не хворый? Кашля не слыхал?
— Здоров. Я своё берегу не хуже твоего.
Юсуф не отвёл взгляда и не опустил его. Он смотрел мимо обоих, туда, где над кострами стояло чужое небо, без единой знакомой звезды.
— Сколько хочешь за него?
— Дал двадцать кусков серебра у колодца. Кормил, поил, довёл в целости. Меньше тридцати не отдам.
— Тридцать за мальчишку без ремесла и без языка.
— Языку выучится. А ремесло ему подберут в Египте, у тех, кто купит. Мне бы своё вернуть, да с прибавкой.
— За прибавку и разговаривать не стану. Двадцать два и по рукам.
— Двадцать восемь. И это я тебе уступаю, потому что дорога у нас была общая и ссориться неохота.
Они торговались ещё долго и привычно, как торгуются о мешке зерна, а не о живом человеке: оба знали цену наперёд и всё равно тянули время. Сошлись на двадцати пяти.
Когда ударили по рукам, покупатель впервые заговорил прямо с мальчиком:
— Как звать?
Юсуф ответил не сразу. Сначала он посмотрел покупателю в лицо, прикидывая, стоит ли тому знать о нём хоть что-то настоящее.
— Юсуф.
— Ну, Юсуф. Дорога у нас с тобой длинная. — Покупатель мотнул головой туда, где земля уходила на закат. — Пойдём на юг, к морю, а там как ляжет. Может, и до Египта дойдём. Слыхал про такую землю?
Мальчик посмотрел туда. Различать было нечего: плоская тёмная земля, а свет собирался у них за спиной.
Торговец пересчитал серебро и, не оборачиваясь, крикнул в темноту:
— Гоните скотину к воде, светает.
Ещё до полного света на стоянке остались только пепел и вытоптанная пыль. Костры затоптали, ослов навьючили заново, и караван тронулся, оставляя зарю за спиной.
Дорога была ещё длинной, и никто не считал её в годах. Тот, кто мерил её в серебре, взял в это утро пять кусков сверху и на том с мальчиком расстался.
***
К вечеру в доме зажгли столько светильников, что весь двор стоял в ровном жёлтом свете. Масло в них было не простое, кунжутное, с горчинкой в запахе, и к нему примешивался кедровый дух — от обшивки зала, от резных подставок под кувшинами.
На столах стояли лепёшки, виноград, жареные гуси на широких блюдах, тёмное ячменное пиво в глиняных чашах — то же, что дома, только чаш было больше, чем гостей.
Пришли гости — соседи Азиза по положению, их жёны, несколько писцов из тех, что повыше прочих. Зулейха сидела на возвышении рядом с мужем, в новом платье, которое ей принесли ещё днём, и слушала, как её имя произносят люди, которых она видела впервые в жизни.
— Дочь дальнего царя, надо же, откуда привезли, — говорили одни.
— Повезло её отцу. Сбыл с рук достойно, — говорили другие, тише, но не настолько, чтобы не расслышать.
Один из писцов наклонился к соседу и спросил вполголоса, много ли за неё дали. Тот ответил, что дело не в цене, а в связях, которые через такой брак достаются дому, и оба одобрительно покивали.
— Не ест ничего, — сказала одна из жён, глядя на неё поверх чаши. — Дома, видать, кормили слаще.
— Молодая. Наестся ещё.
Зулейха улыбалась, потому что от неё ждали улыбки, и старалась не думать, долго ли ещё продлится вечер. И всё равно отсчитывала его: по числу перемен на столе, по тому, сколько раз сменились музыканты у стены зала.
Стены здесь были расписаны так же, как во дворе: синим и золотом, тростником и птицами. От росписи зал казался просторнее, чем был на самом деле.
Зулейха разглядывала ту же стену третий раз за вечер. Птицы на ней летели все в одну сторону, ровным рядом, и передняя была не ближе к краю, чем последняя.
Азиз почти не заговаривал с ней при гостях, разве что оборачивался иногда спросить, довольна ли она угощением, — коротко, по-хозяйски, как спрашивают, не дует ли из окна. Она отвечала одним словом. За весь вечер между ними не случилось ни одного взгляда, какой согрел бы её потом, ночью.
Соседка по столу, судя по тому, как свободно она держалась, была здесь не гостьей, а хозяйкой такого же дома. Крашеная шерсть на ней была тяжела для летнего вечера, и она то и дело поводила плечами, поправляя её. Она наклонилась к Зулейхе, не переставая улыбаться в сторону зала.
— Устала с дороги, поди. Ничего, первый вечер самый долгий. Дальше привыкнешь.
— Привыкнешь к чему? — спросила Зулейха.
Женщина не ответила прямо, а повела рукой, будто показывала весь зал разом.
— Ко всему этому, госпожа. У тебя теперь всё есть: дом, имя, положение. Немногим достаётся столько сразу.
— А тебе досталось? — спросила Зулейха.
Женщина рассмеялась, коротко и не очень весело, и ничего не ответила.
Зулейха посмотрела мимо неё, на расписанную стену за её плечом.
Один из гостей громко спросил у Азиза, доволен ли тот сделкой с далёким царём. Азиз помолчал, отпил из чаши и сказал так, будто речь шла о партии зерна:
— Царь дальней страны отдал дочь в достойный дом. Я получил дом, в котором теперь есть хозяйка. Стороны довольны, сделка честная.
Гости засмеялись, кто-то поднял чашу за здоровье молодой госпожи. Зулейха подняла свою следом за всеми и не отпила ни глотка.
Соседка снова наклонилась к ней, теперь тише:
— Не обижайся на него. Он так со всеми, не только с тобой. Просто у него всё — дело, даже то, что делом не бывает.
— А что бывает делом? — спросила Зулейха.
— Здесь — почти всё, госпожа. Скоро сама увидишь.
Она отвернулась к своей чаше и больше в тот вечер к разговору не возвращалась.
Пир тянулся ещё долго. Зулейха отвечала, кивала, пробовала блюда, вкуса которых не запоминала. К тому времени, когда гости стали расходиться, у неё болели скулы от улыбки.
Азиз проводил последних гостей до ворот, коротко пожелал ей доброй ночи и ушёл к себе. Про распорядок дома, который обещал объяснить вечером, он не сказал ни слова.
Она ждала этих слов, пока уносили последние блюда, и не дождалась.
***
Покои, которые ей отвели, были обширнее всей женской половины отцовского дома: расписной потолок, каменный пол, холодный даже сквозь подошвы, кедровое ложе под лёгким пологом, ниша в стене.
Наиль вынимала вещи из сундуков, расставляла их по нишам и болтала без остановки, не поднимая головы от дела: про кухню, про здешний хлеб, про то, что местные женщины странно подводят глаза.
— Тут и хлеб другой, госпожа, слыхали? Тонкий, как тряпица. И зерно мелют иначе, я у кухарки спросила, а она мне: у нас, говорит, так исстари заведено, — а сама тут без году, я потом узнала, раньше нашего только-только объявилась. Вы поели за пиром-то? А то я видела, вы всё больше по блюду возите, не едите почти. И распорядок-то он вам так и не рассказал, обещал ведь при мне, я слышала. Ну ничего, разберусь.
— Наиль.
— Что, госпожа?
— Покои мужнины где?
— А через двор, мне сказали. У богатых-то так заведено, муж и жена порознь спят, каждому своя половина. У бедных не разгуляешься, там одна комната на всех, бабка моя всегда говорила: бедному хоть какое тепло рядом — уже роскошь.
— Хорошо, — сказала Зулейха.
— Что хорошо?
— Порознь.
Наиль остановилась с покрывалом в руках и посмотрела на неё долгим взглядом. Потом сложила покрывало и осталась стоять у двери, прислушиваясь ко двору.
Во дворе было тихо. Никто не пришёл и не отослал её.
— Мне бы ваши покои, — сказала Наиль от двери, ни на кого не глядя. — Я бы тут одна и не заскучала.
Она вышла, унеся маленький светильник и оставив у постели тот, что побольше.
Зулейха осталась одна.
Она обошла покои не спеша, тронула резьбу на ложе, заглянула в нишу, где стояли два чужих глиняных божка, гладкие, со стёртыми от прикосновений лицами, и легла не раздеваясь, поверх покрывала, глядя в расписной потолок. По синему полю там летели те же нарисованные птицы, что и внизу, в зале.
Дом был чужим во всех углах сразу, и страшно ей не было. Она лежала и знала: так будет и завтра, и через месяц, когда дом, как обещано, станет её.
Она вспомнила голос из снов — тот самый, чьё имя она когда-то целый день не могла собрать по звуку, — и попробовала вызвать его снова, здесь, среди чужих стен.
Голос не пришёл.
Может быть, я перепутала не только слово, подумала она. Может, и остальное было не тем, чем казалось: не обещание, а просто сон, какие снятся многим и забываются к обеду. Дом стоит, стены расписаны, покои просторны. Иной женщине этого хватило бы на целую жизнь.
Ей было мало.
Она лежала долго, слушая непривычный дом: где-то за стеной прошёл кто-то, стукнула дверь, плеснула вода — обычные звуки чужой ночи, к которым ей ещё привыкать. Пахло кедром от полога и чем-то ещё, кисловатым, чему она пока не знала названия. Легче от этого не делалось.
Светильник у постели она так и не погасила. Он горел до самого утра, хотя масла в нём хватило бы на две ночи, а столько света ей было не нужно, чтобы лежать с закрытыми глазами.
Перед самым светом она сказала одними губами то слово, которое во сне прозвучало первым.
— Юсуф.
Слово осталось при ней целое. Только теперь она не знала, чьё оно.
Она пролежала так до рассвета, не сомкнув глаз, и ни разу не заплакала.
Плакать было бы легче.
🔽 Глава 5. Холодный дом