Галина давно заметила, что муж не расстаётся с телефоном. Подруга решила открыть ей глаза. Но правда оказалась не такой, какой её представляли обе.
Телефон лежал экраном вниз. Всегда. Раньше Костя бросал его куда попало, экраном вверх, и она видела уведомления, когда проходила мимо. Погода, новости, сообщения от матери. Ничего интересного. А потом телефон перевернулся. Не сразу, не демонстративно. Просто однажды Галина заметила, что он лежит не так. И с тех пор лежал не так всегда.
Она не придала значения. Или придала, но спрятала это куда-то за грудину, туда, где хранятся вещи, о которых не хочется думать вслух.
Февраль выдался тёмным. Не морозным, а именно тёмным: серое небо с утра до вечера, фонари включаются в три часа дня, и кажется, что ночь длится бесконечно. Галина возвращалась с работы в половине седьмого и каждый раз удивлялась, что на улице уже черно, будто полночь.
Костя встречал её на кухне. Ужин был готов, Тимка делал уроки в своей комнате, из колонки играло что-то негромкое. Всё как обычно.
- Как день? - спрашивал он, не поворачиваясь от плиты.
- Нормально. А у тебя?
- Тоже.
И разговор заканчивался. Не потому что им нечего было сказать. Просто слова куда-то делись. Испарились, как вода с горячей сковороды.
Галина вешала куртку, мыла руки, садилась за стол. Пар от тарелки поднимался к лицу, и она вдыхала запах варёной картошки с укропом. Костя садился напротив. Тимка прибегал, хватал кусок хлеба и убегал обратно. Ему было девять, и мир за пределами компьютера интересовал его всё меньше.
Они ели молча. Вилки стучали о тарелки. Холодильник гудел.
- Тебе чай?
- Давай.
Вот и весь вечер.
Рита позвонила в субботу утром. Голос у неё был такой, будто она не спала всю ночь, хотя Рита всегда так говорила по утрам: хрипло, низко, как будто прокуренный, хотя не курила ни дня в жизни.
- Приезжай ко мне. Кофе сварю.
- Что случилось?
- Ничего. Просто приезжай.
Галина знала этот тон. Рита так говорила, когда хотела сказать что-то серьёзное, но не по телефону. За двадцать лет дружбы Галина выучила все её интонации. Эта означала: разговор будет неприятным.
Она надела пуховик, крикнула Косте, что к Рите, и вышла. На лестнице пахло сыростью и чьим-то борщом с третьего этажа. Лифт, как всегда, не работал. Пять этажей вниз, и она на улице.
Автобус пришёл через четыре минуты. Галина села у окна и прижала лоб к холодному стеклу. За окном мелькали дома, деревья без листьев, ларёк с шаурмой на углу. Обычная суббота.
У Риты пахло корицей. Она пекла что-то с яблоками, и вся квартира была в этом запахе: тёплом, густом, почти осязаемом.
- Садись.
Рита поставила перед ней чашку. Кофе был крепкий, без молока. Галина обхватила чашку двумя руками, потому что пальцы замёрзли, а может, потому что нужно было за что-то держаться.
Рита села напротив. Волосы у неё были мокрые после душа, тёмные пряди прилипли к вискам. На ней была бордовая водолазка, которую Галина видела сто раз, и фланелевые штаны в клетку.
- Ты знаешь, кому он пишет ночью?
Галина не вздрогнула. Не отвела глаза. Подняла чашку, отпила. Кофе обжёг нёбо, и она сосредоточилась на этом ощущении: горячо, горько, жидкость стекает по горлу.
- Знаю.
Рита моргнула. Явно ждала другой реакции. Распахнутых глаз, может быть. Или слёз. Или хотя бы вопроса: «Откуда ты знаешь?»
- Давно?
- С осени.
Рита откинулась на спинку стула и скрестила руки на груди. Её пальцы сжали предплечья так, что побелели костяшки.
- И ты молчишь?
- А что мне делать, Рит? Кричать?
С осени. Галина не соврала. Она заметила в октябре. Костя стал ложиться позже. Раньше они засыпали почти одновременно: она первая, он через десять минут. Теперь он говорил «я ещё посижу» и уходил на кухню. Она слышала, как щёлкает чайник, как шуршит что-то. Потом тишина. Потом лёгкое постукивание пальцев по экрану.
Она лежала в темноте и слушала. Стена между спальней и кухней была тонкая. Звуки проходили через неё, как через бумагу. Тик. Тик. Тик. Пауза. Тик-тик-тик. Быстрее, будто он торопился что-то написать. Ответ пришёл, и он отвечал.
Первую неделю она убеждала себя, что это рабочие чаты. Костя работал инженером на заводе, и у них были свои бесконечные группы в мессенджерах: графики, смены, замены. Но рабочие чаты не вызывают такой тишины. В рабочих чатах не сидят до двух ночи, прислонившись к холодильнику.
Она знала, потому что однажды встала попить воды. Вышла в коридор босиком, линолеум холодный, и увидела свет на кухне. Тонкую полоску под дверью. Она не вошла. Стояла в темноте, прижав ладонь к стене, и слушала.
Он тихо засмеялся. Коротко, через нос, как будто прочитал что-то забавное. И набрал ответ.
Галина вернулась в спальню. Легла. Натянула одеяло до подбородка. Потолок был серый в свете уличного фонаря, и тень от карниза пересекала его наискось, как трещина.
Она пролежала до утра, не сомкнув глаз.
Рита ждала объяснений. Галина видела это по её лицу: губы сжаты, брови чуть приподняты, подбородок выдвинут вперёд. Рита всегда так делала, когда считала, что имеет право знать.
- Расскажи мне, - сказала она.
- Что именно?
- Всё. Кто она. Как ты узнала. Почему ты сидишь тут, пьёшь кофе и не кричишь.
Галина поставила чашку на стол. Кофе остыл, и кольцо от чашки отпечаталось на клеёнке тёмным кругом.
- Её зовут Лена. Ей тридцать два. Работает в бухгалтерии на его заводе. Я видела переписку.
- Ты лазила в его телефон?
- Нет. Он оставил планшет на зарядке. Мессенджер синхронизирован.
Рита выдохнула. Этот выдох был длинный, как будто она держала воздух с начала разговора.
- И что там?
- Рит.
- Что?
- Тебе правда нужны подробности?
Рита встала, подошла к плите и выключила духовку. Яблочный пирог был готов, но она даже не посмотрела на него. Стояла спиной к Галине и смотрела в стену.
- Мне нужно понять, почему ты ничего не делаешь.
Галина провела пальцем по краю чашки. Фарфор был гладкий, чуть тёплый.
- Я думаю.
- О чём тут думать?
- О Тимке. О квартире. О том, что мне тридцать восемь лет и я работаю администратором в поликлинике за тридцать две тысячи. О том, куда я пойду, если уйду.
- Ко мне пойдёшь.
- Рит, ты живёшь в однушке.
- И что? Диван раскладной.
Галина улыбнулась. Не от радости. От того, как Рита умела всё упрощать. Диван раскладной. Как будто это решает что-то.
Переписку она прочитала один раз. Один. Больше не открывала.
Это было в конце октября. Костя уехал на дежурство, Тимка был у бабушки. Галина осталась одна. Планшет лежал на тумбочке, экраном вверх, и уведомление всплыло само: «Лена: Скучаю. Когда?»
Она взяла планшет. Пальцы не дрожали. Это удивило её потом, когда она вспоминала. Пальцы были спокойные, ровные, как у хирурга.
Сто сорок семь сообщений за три недели. Она листала быстро, не вчитываясь в каждое слово, а выхватывая куски. «Думаю о тебе.» «Когда ты рядом, мне спокойно.» «Жена не подозревает?» И его ответ: «Нет. Она вообще ничего не замечает.»
Вот на этом месте Галина остановилась. Не на «скучаю», не на «когда?», не на «думаю о тебе». На этом: «Она вообще ничего не замечает.»
Она закрыла планшет, положила его точно туда, откуда взяла. Подошла к окну. Во дворе мальчишки пинали мяч, хотя было холодно и почти темно. Фонарь мигал оранжевым. Где-то хлопнула дверь подъезда.
Она простояла у окна двадцать минут. Потом пошла в ванную, умылась холодной водой, посмотрела на себя в зеркало. Лицо было обычное. Ни красное, ни бледное. Обычное лицо обычной женщины, которую муж считает невнимательной.
- И ты прочитала это в октябре, - Рита говорила медленно, как будто проверяла каждое слово, прежде чем произнести. - А сейчас февраль.
- Да.
- Четыре месяца.
- Да, Рит. Четыре месяца.
- Ты с ума сошла?
Галина не ответила. Встала, подошла к окну и раздвинула тюль. За стеклом падал мелкий снег, такой мелкий, что казалось, воздух просто стал белым.
- Я не сошла с ума. Я думала.
- Четыре месяца думала?
- А ты сколько думала, когда Серёжа тебе изменил? День? Два?
Рита замолчала. Это было нечестно, и Галина знала это. Серёжа ушёл от Риты шесть лет назад, и она до сих пор вздрагивала, когда кто-то произносил его имя при ней.
- Прости, - сказала Галина. - Не надо было.
- Нет. Ты права. Я тогда тоже тянула. Только я тянула, потому что боялась. А ты? Ты чего ждёшь?
Галина вернулась к столу. Взяла чашку, поднесла к губам, поставила обратно. Кофе совсем остыл.
- Я не жду. Я наблюдаю.
- За чем?
- За ним. За собой. За тем, что я чувствую.
- И что ты чувствуешь?
Долго не отвечала. За стеной у Ритиной соседки работал телевизор, приглушённо бубнил мужской голос, то ли новости, то ли сериал. Батарея под окном потрескивала.
- Ничего.
Это было правдой. Галина ждала боли. Ждала, что внутри что-то лопнет, как нарыв, и хлынет горячее. Ждала слёз по ночам, ждала, что не сможет смотреть на него за завтраком, ждала, что рука дрогнет, когда будет передавать ему тарелку.
Ничего из этого не случилось.
Она просыпалась утром, варила кашу Тимке, целовала сына в макушку, которая пахла детским шампунем и чем-то своим, тёплым. Ехала на работу. Сидела за стойкой регистратуры, принимала карточки, отвечала на вопросы. Обедала в столовой через дорогу: суп за сто двадцать, салат за восемьдесят. Возвращалась домой.
Костя был на месте. Ужин, уроки, чай, телевизор. Потом «я ещё посижу». И тиканье пальцев по экрану за тонкой стеной.
Она лежала и слушала. И ничего не чувствовала.
Сначала это пугало. Она думала: может, я в шоке. Может, это защита какая-то, и потом накроет. Прошла неделя. Две. Месяц. Ничего.
Потом она подумала другое. Может, дело не в защите. Может, всё закончилось раньше. Задолго до Лены, задолго до перевёрнутого телефона, задолго до ночных переписок. Может, она перестала быть женой ещё тогда, когда они начали разговаривать односложно. Когда «как день» и «нормально» стали единственными словами между ними.
И Лена тут ни при чём. Лена просто заполнила пустоту, которая была давно.
Рита не понимала. Галина видела это по глазам: карие, с желтоватыми крапинками у зрачка, они смотрели на неё так, как смотрят на человека, который отказывается от лечения.
- Ты что, его оправдываешь?
- Нет.
- Тогда что? Простила?
- Тоже нет.
- Тогда что, Галь? Объясни мне, потому что я не понимаю.
Галина взяла салфетку со стола и начала складывать её пополам. Потом ещё пополам. Потом ещё. Маленький белый квадратик лёг на клеёнку рядом с чашкой.
- Я перестала быть его женой, Рит. Не когда узнала. Раньше. Я просто не заметила когда.
Рита открыла рот и закрыла. Потом снова открыла.
- Это глупости. Вы живёте вместе, у вас ребёнок, вы каждый день рядом.
- Рядом и вместе, это разные вещи.
Рита встала, достала пирог из духовки, хотя он давно был готов, поставила его на деревянную доску. По кухне разнёсся запах горячих яблок и корицы, такой домашний, такой обманчиво спокойный.
- И что дальше?
- Не знаю.
- Ты уйдёшь?
- Может быть.
- Может быть? Галь, он тебе изменяет!
- Я знаю.
- И?
- И мне нужно понять, куда я иду. Не от него. Куда я иду вообще.
Она не врала Рите. Она действительно думала. Но не так, как думают в кино: не стоя у окна с бокалом вина и не плача в подушку. Она думала за рулём, по дороге на работу, застряв на светофоре у Комсомольской. Думала, пока мыла посуду, пока складывала Тимкины носки в стопку, пока ждала зелёного сигнала на пешеходном.
Мысли были не про Костю. Не про Лену. Про себя.
Когда она последний раз делала что-то для себя? Не для сына, не для мужа, не для мамы, которая звонила каждое воскресенье и спрашивала, ела ли Галина суп. Для себя.
Она не могла вспомнить.
В двадцать три она вышла замуж. В двадцать девять родила Тимку. Где-то между этими точками были планы: курсы английского, может, заочное на психолога, поездка в Питер хотя бы раз. Ничего из этого не случилось. Не потому что Костя запрещал. Он не запрещал ничего. Просто жизнь обтекала её, как вода обтекает камень на дне, и камень не сопротивляется.
А потом камень обнаруживает, что оброс илом. И не помнит, какой он был до этого.
В понедельник она сделала странную вещь. Вместо того чтобы поехать домой после работы, вышла на две остановки раньше. Шла по незнакомому переулку, хотя он был в десяти минутах от дома, и она никогда сюда не заходила.
Маленький магазинчик с вывеской «Нитки и ткани». Она зашла. Не знала зачем. Внутри пахло пылью и чем-то сладковатым, может, клеем для аппликаций. На полках лежали мотки пряжи: синие, зелёные, рыжие, белые. Женщина за прилавком, лет шестидесяти, в очках на цепочке, подняла на неё глаза.
- Вам помочь?
- Нет. Я просто смотрю.
Она стояла у полки с пряжей минут пять. Трогала мотки. Шерсть была мягкая, чуть колючая, живая на ощупь. Она взяла один, рыжий, поднесла к лицу. Он пах овцами. Или ей показалось.
- Вяжете? - спросила женщина.
- Нет. Не умею.
- Это не сложно. Могу показать.
Галина купила моток рыжей пряжи и спицы. На улице стало совсем темно, фонари горели жёлтым, и снег под ними казался золотым. Она несла пакет в руке и чувствовала что-то странное. Не радость. Что-то поменьше. Как будто внутри сдвинулась мебель, и стало чуть больше места.
Дома Костя спросил:
- Что это?
- Пряжа.
- Ты вяжешь?
- Буду учиться.
Он посмотрел на неё. Секунду, не больше. Потом вернулся к телефону.
- Ладно.
Тимка прибежал, схватил моток и стал его катать по полу, как мяч. Галина забрала, спрятала в шкаф, в тот ящик, где лежали её вещи. Шарфы, перчатки, старая брошка от бабушки.
Вечером она села на кухне и открыла видео на ютубе: «Вязание для начинающих. Набор петель.» Женщина с тихим голосом показывала, как держать спицы, как накидывать нить, как делать первый ряд. Галина повторяла. Пальцы не слушались, нитка путалась, спица выскальзывала. Она распускала и начинала заново.
Костя прошёл мимо кухни в ванную. Не заглянул.
Она вязала до полуночи. Получился кривой квадрат размером с ладонь. Петли были разного размера, одни тугие, другие рыхлые. Но это было что-то. Первое за долгое время что-то, сделанное только для себя и ни для кого больше.
Рита позвонила через три дня.
- Ну что?
- Что?
- Ты решила что-нибудь?
- Я учусь вязать.
Пауза. Долгая.
- Галь. Я серьёзно.
- И я серьёзно.
- Твой муж переписывается с другой женщиной каждую ночь, а ты вяжешь?
- Да.
Рита выдохнула. В трубке это прозвучало как порыв ветра.
- Ты меня пугаешь.
- Не бойся. Я в порядке.
- Ты не в порядке. Ты в отрицании.
- Рит, я двадцать лет была в отрицании. Того, что моя жизнь мне не принадлежит. Что я просыпаюсь каждый день и делаю одно и то же для людей, которые этого даже не замечают. Вот это было отрицание. А сейчас я вяжу шарф.
- Ты только что сказала «шарф». Три дня назад ты не умела вязать.
- Квадрат превратился в шарф. Кривой, но шарф.
Рита помолчала.
- Приедешь в субботу?
- Приеду.
В четверг вечером Костя задержался на работе. Позвонил, сказал: совещание. Она сказала: ладно. Накормила Тимку, проверила уроки, уложила спать. Потом села вязать.
Шарф рос медленно. Рыжая пряжа ложилась рядами, и каждый новый ряд был чуть ровнее предыдущего. Она включила радио, тихо, чтобы не разбудить сына. Какая-то песня из девяностых, голос женщины, слов не разобрать, но мелодия знакомая, откуда-то из детства.
Костя пришёл в десять. Снял ботинки в коридоре, прошёл на кухню.
- Ты ещё не спишь?
- Вяжу.
Он посмотрел на шарф. Потом на неё.
- Красиво.
- Криво.
- Ну, для первого раза нормально.
Он налил себе воды. Выпил стоя, у раковины, повернувшись к ней спиной. Широкая спина в синей рабочей куртке, которую он не успел снять. На шее, у самого воротника, маленькая родинка. Галина знала эту родинку пятнадцать лет. Она выглядела так же, как в первый день.
- Костя.
- М?
- Сядь.
Он повернулся. Что-то в её голосе, наверное. Он сел. Стакан поставил на стол, и капля воды скатилась по стеклу на клеёнку.
- Я знаю про Лену.
Тишина. Холодильник загудел, как будто набрал воздуха.
Костя не пошевелился. Только пальцы на стакане сжались чуть крепче.
- Давно? - спросил он.
- С октября.
Он закрыл глаза. Открыл. Посмотрел на стол, на её руки со спицами, на рыжий шарф, который лежал между ними как что-то третье.
- Почему молчала?
- А ты? Почему молчал?
Он не ответил. Она не настаивала.
Они просидели на кухне до часа ночи. Тимка спал. Радио давно замолчало. За окном фонарь мигал, как всегда, этот фонарь мигал столько, сколько они здесь жили.
Костя говорил. Не оправдывался, именно говорил. Первый раз за долгое время.
- Я не планировал. Правда. Она написала по работе, потом ещё раз, потом мы стали разговаривать. И оно как-то... Я не могу объяснить.
- Попробуй.
- Она меня слышит.
Галина кивнула. Не потому что согласилась. Потому что поняла.
- А я не слышу?
Он посмотрел на неё. Прямо, не отводя взгляда. Глаза у него были серые, с тёмным ободком вокруг радужки, и в этом свете казались почти чёрными.
- Ты не слышишь, Галь. Давно.
- Может, потому что ты давно ничего не говоришь?
Он открыл рот. Закрыл. Потёр лицо ладонями. Щетина зашуршала под пальцами.
- Может.
Она не кричала. Не плакала. Не швыряла посуду. Рита бы, наверное, швырнула. Ритина сестра Женя точно бы швырнула, Женя однажды выбросила в окно чемодан мужа с четвёртого этажа. Но Галина сидела, вязала и слушала.
И он говорил. Про то, как ему одиноко. Про то, что дома он чувствует себя функцией: приготовил ужин, починил кран, отвёз сына к бабушке. Про то, что не помнит, когда она последний раз спросила его о чём-то, кроме быта.
Она слушала и понимала каждое слово. Потому что про себя могла бы сказать то же самое.
- Ты тоже, - сказала она.
- Что?
- Ты тоже не спрашивал. Ты тоже не замечал. Когда я перестала краситься, ты не заметил. Когда я начала засыпать в девять, потому что мне незачем было бодрствовать. Когда я плакала в ванной в сентябре. Ты был в соседней комнате.
Он смотрел на неё и молчал.
- Сентябрь? - переспросил тихо.
- Мама позвонила. Сказала, что у неё нашли опухоль. Оказалось, доброкачественная, но я тогда ещё не знала. Я закрылась в ванной и плакала полчаса. Ты постучал один раз и ушёл.
- Ты сказала, что всё нормально.
- Ты поверил.
Он опустил голову. Руки лежали на столе, и Галина видела, как подрагивают пальцы. Чуть-чуть. Почти незаметно.
К двум ночи чайник закипел трижды. Чай остыл дважды. Шарф вырос ещё на четыре ряда.
- Что ты хочешь? - спросил Костя.
- Я хочу понять, осталось ли что-нибудь.
- Между нами?
- Между мной и мной. Между тобой и тобой. Мы оба потерялись, Кость. Не друг от друга. От себя.
Он потёр глаза. Усталость лежала на его лице, как пыль на мебели, которую давно не трогали.
- Ты хочешь, чтобы я ушёл?
- Нет.
- Хочешь, чтобы я остался?
- Я хочу, чтобы ты выбрал. Сам. Не из страха, не из привычки. Сам.
Он молчал долго. За окном начало светлеть, хотя по часам было ещё рано. Наверное, облака разошлись.
- А Лена?
- Это твой вопрос. Не мой.
- Галь...
- Что?
- Мне страшно.
Она впервые за четыре месяца почувствовала что-то. Не боль, не злость. Что-то тёплое и одновременно щемящее, как запах чужого дома, в котором когда-то был счастлив. Она протянула руку через стол и накрыла его ладонь.
- Мне тоже.
В субботу она поехала к Рите. С шарфом.
- Ты его довязала?
- Почти. Осталось три ряда.
- И как он?
- Кривой. Но тёплый.
Рита посмотрела на неё внимательно. Налила кофе, села напротив. Всё как неделю назад, но что-то сдвинулось. Может, свет падал иначе. Может, Галина сидела ровнее.
- Ты ему сказала.
- Откуда знаешь?
- У тебя лицо другое.
- Какое?
- Живое.
Галина отпила кофе. Горький, без молока. Но на этот раз она не обожглась.
- Мы разговаривали. Первый раз за, не знаю, за годы, наверное. Настоящий разговор.
- И?
- И ничего не решили.
- Вообще ничего?
- Решили, что будем разговаривать. Каждый вечер. Без телефонов, без телевизора. Просто сидеть и говорить.
- А Лена?
- Он сказал, что напишет ей. Что закончит.
- Ты веришь?
- Не знаю.
Рита подвинула к ней тарелку с пирогом. Яблочный, с корицей, как на прошлой неделе. Галина взяла кусок. Тесто хрустнуло, и на тарелку посыпались мелкие крошки.
- Рит.
- Что?
- Спасибо, что спросила. Тогда, на прошлой неделе.
- Я боялась, что ты меня пошлёшь.
- Я чуть не послала. А потом поняла, что ты спросила не про него. Ты спросила про меня. Знаю ли я. Не «что он делает», а «знаю ли я».
- Разница?
- Огромная.
Вечером Костя встретил её в коридоре. Помог снять пуховик. Раньше она раздевалась сама, и он даже не выходил из комнаты.
- Ужин готов.
- Спасибо.
Они сели за стол. Тимка прибежал, схватил котлету руками, Галина сказала «вилка», он закатил глаза и взял вилку. Обычный вечер.
Но потом Тимка ушёл в свою комнату. И они остались.
- Как Рита? - спросил Костя.
- Нормально. Пирог испекла.
- Яблочный?
- Угу.
Пауза. Он крутил чашку на столе, медленно, по часовой стрелке.
- Я написал ей.
- Лене?
- Да.
- И?
- Написал, что больше не буду.
Галина смотрела на него. На его руки вокруг чашки, на сбитые костяшки (он на прошлой неделе чинил полку и ударился молотком), на обручальное кольцо, которое он носил пятнадцать лет и которое врезалось в палец, потому что поправился.
- Она ответила?
- Да.
- Что?
- Спросила, из-за жены ли.
- И что ты сказал?
- Сказал, что из-за себя.
Она кивнула. Не потому что поверила до конца. Потому что это был первый честный ответ за четыре месяца. Может, за годы.
Они не помирились в тот вечер. И в следующий. Примирение, это громкое слово, оно предполагает, что кто-то был виноват и кто-то простил. Тут было не так.
Они разговаривали. Каждый вечер, после того как Тимка засыпал. Иногда по полчаса, иногда по два. Костя рассказывал про работу, про то, как начальник цеха отчитал его при всех, и он стоял, сжав зубы, и думал: зачем я тут. Галина рассказывала про пациентку, которая каждый вторник приходила в поликлинику и просила измерить давление, хотя давление было в норме, просто ей не с кем было поговорить.
Они узнавали друг друга заново. Не того Костю и ту Галину, которые поженились пятнадцать лет назад. Новых. Уставших, потёртых, с морщинами, которых не было раньше, и с мыслями, которых раньше не было тоже.
Иногда было больно. Когда он говорил, что с Леной чувствовал себя интересным, Галина сжимала спицы так, что белели суставы. Когда она говорила, что в сентябре думала уехать к маме и не вернуться, он отворачивался к окну.
Но они продолжали.
Шарф она довязала в середине марта. Рыжий, длинный, неровный. Первые ряды были совсем кривые, последние почти ровные. Как будто кто-то учился быть собой прямо на этом шарфе, ряд за рядом.
Она обмотала его вокруг шеи и посмотрела в зеркало. Шерсть кололась. Цвет был яркий, почти оранжевый, и на фоне её серого свитера он выглядел как пламя.
Тимка прибежал.
- Мам, красивый!
- Правда?
- Ага. Ты мне тоже свяжешь?
- Свяжу.
Костя стоял в дверях. Смотрел. Ничего не сказал. Но она видела, как он смотрит. Не на шарф.
В конце марта солнце стало появляться чаще. Снег потемнел, превратился в грязную кашу, и тротуары блестели от воды. Галина шла с работы и думала о том, что весна, это не когда тепло. Весна, это когда что-то начинает таять.
Телефон Кости по-прежнему лежал экраном вниз. Привычка. Или нет. Она не проверяла и не собиралась.
Однажды утром, перед работой, он остановил её в коридоре. Она уже надела пуховик и шарф, тот самый, рыжий.
- Галь.
- Что?
- Он тебе идёт.
- Шарф?
- Да. И ещё. Ты красивая.
Она стояла в коридоре, одной рукой держа сумку, другой, ключи. На стене тикали часы, которые они купили на третью годовщину, и одна цифра отвалилась ещё лет пять назад, и они так и не приклеили.
- Спасибо, - сказала она.
И вышла.
На лестнице она остановилась на площадке между третьим и четвёртым этажом. Прислонилась к стене. Стена была холодная, краска облупленная, и пахло, как всегда, сыростью и чужим борщом.
Она стояла и дышала.
Не плакала. Не улыбалась. Просто дышала.
Потом спустилась и вышла на улицу. Солнце било в глаза, и она зажмурилась. Мартовский воздух был холодный, но в нём уже было что-то другое. Что-то, чему она не могла подобрать слово, но чувствовала кожей.
Шарф колол шею. Она поправила его и пошла к автобусной остановке.
Рита позвонила вечером.
- Ну как вы?
- Разговариваем.
- До сих пор?
- До сих пор.
- И как?
- Больно. Но по-другому.
- По-другому, это как?
- Как будто чистишь рану. Больно, но она заживает.
Рита помолчала.
- Ты счастлива?
- Нет.
- Ты будешь?
- Не знаю, Рит. Но я здесь. Это уже кое-что.
Она положила трубку. На кухне шумел чайник. Костя резал хлеб. Тимка орал из комнаты, что не хочет делать математику.
Обычный вечер.
Телефон лежал на столе. Экраном вверх.
Друзья, ставьте лайки и подписывайтесь на мой канал- впереди много интересного!
Читайте также: