В ту ночь Иван не спал. Он знал, что колодец хранит не только гнилую воду. Когда луна спряталась за тучи, у старого сруба мелькнула тень, а над его головой просвистел первый камень. Тот, кто не хотел, чтобы он лез в глубину, был где-то рядом. И у этого человека было лицо соседа.
С первыми петухами Иван уже был на ногах. Вышел во двор, умылся ледяной водой из бочки, растёр лицо и шею грубым полотенцем. Спал он часа три, не больше, но тело гудело от нетерпения, будто перед атакой. Война приучила его к короткому сну и долгой подготовке. Сегодня подготовки предстояло больше, чем обычно.
Он вытащил из сарая моток пеньковой верёвки, смолёной и крепкой — такой обычно вязали плоты и таскали грузы. Проверил каждый узел, каждое волокно. Потом достал старую обвязку, сплетённую из широких ремней, какую использовали сапёры. Примерил. Левая рука держала крепко, правая, без двух пальцев, но с остальными тремя, тоже слушалась. Он сжал кулак, разжал, покрутил кистью. Сойдёт.
В колодец нужно было спускаться не на одной верёвке, а с двумя. Одна — основная, через ворот, вторая — страховочная, которую будут держать двое мужиков. Так надёжнее. Если одна лопнет, вторая удержит.
К колодцу Иван пришёл, когда солнце только-только поднялось над крышами. У сруба уже сидел дед Матвей, покуривая самокрутку, и пацаны Сенька с Колькой, зевая, грызли сухари.
— Ну что, герой, готов? — спросил дед, щурясь от дыма.
— Готов.
— А страховку кто держать будет?
— Ты и Трофим, если придёт. А не придёт — Сенька с Колькой, они парни крепкие.
Сенька даже поперхнулся сухарём:
— Мы? Да мы ж не удержим, если что!
— Удержите. Только не дёргайте, а плавно травите. И слушайте, что я кричать буду.
Вскоре подтянулись и мужики. Первым пришёл Трофим, кузнец. Без лишних слов взял страховочную верёвку, намотал на руку, поплевал на ладони.
— Ну, давай, спускай своего механика. Только смотри, если что, я тебя самого туда закину.
Потом подошёл Григорий, зоотехник. Он сегодня был бледен, но решимости в глазах хватало. Встал на подстраховку.
Иван обвязался ремнями, затянул узел на груди, проверил металлическое кольцо, привязанное к концу верёвки. Его он тоже привёз с фронта — трофейное, крепкое. Подошёл к краю сруба, глянул вниз.
Вода ушла, но дно ещё не обнажилось. Внизу темнела мутная гладь, подсвеченная сверху бледным утренним светом. Глубина была метров восемь. Или больше. Иван не знал точно, потому что замеры по чертежам Анисима он не успел дочитать до конца.
— Пошёл, — сказал он и перекинул ногу через край.
Холодом пахнуло сразу, ещё до того, как ноги коснулись воды. Стены колодца были склизкие, поросшие зеленоватым налётом. Иван упирался в них ногами, перебирал верёвку руками, медленно опускаясь.
Наверху скрипел ворот. Слышно было, как Трофим с Григорием переговариваются, как Сенька причитает. Потом звуки стали глуше, их заглушила тишина подземелья.
Иван остановился в метре над водой. Она была чёрная, маслянистая, с радужными разводами. От неё шёл холод, пробирающий до костей.
— Спускай дальше! — крикнул он наверх.
Верёвка дрогнула, пошла вниз. Иван коснулся воды. Ступни обожгло, как кипятком, хотя на самом деле вода была ледяная. Он задержал дыхание, перетерпел.
— Стоп! — крикнул.
Теперь он стоял по колено в ледяной жиже. Дно под ногами было неровное, илистое, но твёрдое. Он пошарил ногой — нащупал какой-то камень, потом гнилую доску. Хорошо, что обулся в старые кирзовые сапоги, которые не жалко.
Иван осмотрелся. Стены колодца были выложены из толстых брёвен, почерневших от времени. Кое-где между венцами зияли щели, из которых сочилась тёмная жижа. Он провёл рукой по срубу, нащупал мох, гниль. Но дерево, на удивление, ещё держалось.
Вдруг ему показалось, что внизу что-то блеснуло. Он присел, вглядываясь. Под слоем мутной воды, у самой стенки, лежал какой-то предмет. Иван закатал рукав, опустил руку. Пальцы нащупали холодный металл. Он вытащил.
Это была старая жестяная кружка, сплющенная, с отломанной ручкой. На боку — выцарапано ножом: «А.И. 1941».
Анисим. Инициалы совпадали: Анисим Ильич.
Иван сжал кружку в руке. Сердце забилось чаще. Он сунул её за пазуху и снова осмотрелся. Луч света сверху падал узким конусом, и в этом свете Иван увидел то, чего не замечал раньше: внизу, под водой, у самого дна, темнело круглое отверстие в стенке сруба — боковой ход, о котором писал Анисим. Он был забит камнями, глиной и каким-то тряпьём. Вода сочилась оттуда тонкой струйкой, но не била, как должна была.
— Вот ты где, — прошептал Иван.
Он шагнул ближе, пощупал завал. Камни сидели плотно, будто их забивали нарочно, с силой. Сверху торчал обломок доски, обмотанный ржавой проволокой. Всё это было сделано не случайно. Кто-то целенаправленно закупорил родник.
Иван попытался вытащить один камень, но тот сидел как влитой. Нужен был лом. Он задрал голову.
— Трофим! — крикнул. — Спусти лом!
Сверху послышалась возня. Через минуту на верёвке, привязанной к вороту, вниз поехал ломик, тот самый, которым Иван разбирал сруб. Он поймал его, поблагодарил невидимого помощника и снова повернулся к завалу.
Первый удар вышел слабым — вода гасила силу. Второй — сильнее. Камень треснул, откололся край. Иван работал, забыв о холоде и усталости. Он бил, раскачивал, вытаскивал обломки, отбрасывал их в сторону. Постепенно отверстие освобождалось.
И тут случилось то, чего он ждал и боялся одновременно.
Сначала послышался глухой, утробный звук, как будто где-то далеко загудел паровоз. Потом вода вокруг заволновалась, пошла кругами. Из бокового хода ударила струя — сначала мутная, с песком и глиной, потом чище, светлее. Иван едва успел отшатнуться, прижаться к стене.
Вода прибывала быстро. За считанные минуты уровень поднялся выше колен, потом до пояса. Иван почувствовал, как его подхватывает холодная, невероятно сильная струя, бьющая из глубины. Он вцепился в верёвку, потянул.
— Поднимай! — заорал он. — Быстрее!
Наверху засуетились. Ворот заскрипел, верёвка натянулась. Иван упёрся ногами в стенку, помогая себе. Вода хлестала ему в лицо, пенилась, бурлила, как в котле. Он висел над бушующей бездной, а сверху всё тянули и тянули.
Когда его голова показалась над краем сруба, он увидел перепуганные лица. Трофим и Григорий держали верёвку, дед Матвей крутил ворот, пацаны тянули за края обвязки. Сенька что-то кричал, но Иван не слышал — в ушах гудела вода.
Он перевалился через край и рухнул на траву, тяжело дыша. Из сапог хлюпала вода, с волос текло. Но на губах у него была улыбка.
— Что там? — подскочил Сенька. — Дядь Вань, что?!
Иван сел, вытер лицо.
— Ключ открылся.
— Как открылся?
— Я разбил завал. Вода пошла.
Люди зашумели. Кто-то закричал: «Вода пошла!», кто-то побежал звать соседей. Дед Матвей перекрестился, шёпотом благодаря Бога.
А Иван сидел на земле, дрожа от холода, и сжимал в руке старую жестяную кружку с инициалами. Он посмотрел на неё, потом на колодец, из которого теперь доносился ровный, мощный гул бьющей воды.
— Анисим, — тихо сказал он, — ты был прав. Вода жива.
Через час у колодца собралось полдеревни. Вода из колодца уже не была похожа на ту гнилую жижу. Она шла светлая, с лёгкой мутью, но с каждым часом становилась всё прозрачнее. Бабы крестились, мужики качали головами, а пацаны, не выдержав, опустили ведро и подняли первое за много лет чистое ведро воды.
— Сладкая! — закричал Сенька, отпив прямо из ладони. — Ей-богу, сладкая!
Все бросились пробовать. Смех, гомон, радостные возгласы. Даже тётя Нюра, ещё вчера ругавшая Ивана, зачерпнула кружку, попробовала и заплакала.
— Чистая… как в детстве…
Иван стоял в стороне, закутанный в старую шинель, которую принесла Маня. Она сама подошла, молча накинула ему на плечи, а потом вдруг прижалась лбом к его груди и тихо всхлипнула.
— Дурак ты, Ванька… чуть не утонул.
— Не утонул, — он обнял её левой рукой. — Зато теперь вода будет.
— А если бы… — она не договорила.
— Ничего бы не было. Я знал, что так будет.
Она подняла на него мокрые глаза.
— Знал? Откуда?
— Анисим знал. И я поверил.
В этот момент сквозь толпу протолкался председатель. Лицо его было перекошено, но уже не от злости, а от какого-то растерянного удивления. Он подошёл к колодцу, заглянул, послушал гул воды. Потом обернулся к Ивану.
— Ну, Иван Егорович… Не ожидал. Признаю.
— Спасибо, — кивнул Иван.
— Но ты учти: чинить сруб, ставить новый ворот — это всё твоя забота. Колхоз не выделит ни рубля.
— И не надо. Сами сделаем. Материал найдётся.
— Где ж ты найдёшь?
— Анисим, когда помирал, лес заготовил для нового сруба. Он в сарае у его избы, под соломой. Я видел.
Председатель покачал головой.
— Ну и хватка у тебя… Ладно. Только чтоб без самоуправства впредь. Понял?
— Понял.
Павел Степанович развернулся и ушёл, но уже не так уверенно, как раньше.
А Иван посмотрел на колодец, вокруг которого толпились счастливые люди, и вдруг на самой окраине толпы заметил старуху Дарью. Она стояла, опираясь на клюку, и смотрела на него. Глаза её были не злые и не радостные, а какие-то тяжёлые, как осенняя туча.
Он хотел подойти, но старуха повернулась и медленно побрела прочь, не оглядываясь.
Иван почувствовал, как по спине снова пробежал холодок. Не от воды. От её взгляда.
***
Утро после прорыва выдалось звонкое, морозное. Солнце, наконец, разогнало серые тучи, и деревня умылась золотым светом. От колодца теперь не разило гнилью — пахло мокрым деревом и свежей, чуть слышной прохладой подземной воды.
Народ шёл с вёдрами уже не к речке, а к старому срубу. Вода в колодце всё ещё шла с мутью, но после того, как её откачали за полдня, пошла прозрачная, с лёгким серебристым отливом. Бабы крестились, мужики пробовали, крякали, хвалили. Впервые за долгие годы у людей на лицах появилась надежда.
Иван стоял у сруба, потирая ноющие плечи. После вчерашнего спуска его до сих пор пробирала дрожь, но он не показывал виду. Рядом дед Матвей задумчиво разглядывал обнажившиеся нижние венцы.
— Сруб-то, гляди, держится ещё, — сказал старик, потрогав дерево. — Но гниль пошла, Вань. Надо менять. Иначе обрушится.
— Знаю. У Анисима лес заготовлен. Схожу, посмотрю.
Он отряхнул ладони и зашагал к старой избе мастера. Сарай, где раньше Анисим держал инструменты и доски, покосился, но стоял. Иван отодвинул засов, приоткрыл дверь. Внутри пахло сухим сеном и смолой. Под соломой, у задней стены, лежали ровные, пропитанные дёгтем брусья. Берёзовые, крепкие, без единой трещины. То, что нужно.
Он начал вытаскивать их по одному, складывать у двери. И вдруг рука наткнулась на что-то твёрдое. Иван сдвинул слой соломы и увидел небольшой ящик, сколоченный из тех же досок, только старее. Замка не было. Он поднял крышку.
Сверху лежала клеёнчатая тетрадь, перетянутая суровой ниткой. Иван вытащил её, раскрыл. Почерк Анисима — торопливый, прыгающий. На первой странице было написано:
«Записки об колодце и не только. Для того, кто найдёт. Не суди строго, а читай до конца».
Сердце ёкнуло. Иван сел на край ящика и начал листать. В тетради были не только чертежи и расчёты. Анисим писал о своей жизни, о колодце, о войне, о том, как в сорок первом, когда немцы подходили к селу, он спрятал в боковом ходе колодца кое-что важное.
«…Я знал, что за мной придут. Не за мной — за тем, что я спрятал. Они уже ходили по дворам, спрашивали про бумаги. Тогда я перекрыл ключ, чтобы никто не полез. Вода загнила, но зато тайник стал недоступен. А потом я сам не смог открыть. Думал, помру. Но, видно, живучая тварь я. Оставил записку в кружке, на дне. Может, кто найдёт…»
Иван перечитал. Потом ещё раз. Значит, Анисим сам перекрыл ключ? Чтобы спрятать что-то от немцев? Или от кого-то другого?
Он перелистнул страницу. Дальше шли какие-то схемы, пометки, а в самом конце — короткая фраза, обведённая карандашом:
«То, что лежит внизу, не должно попасть в чужие руки. Если ты это читаешь, значит, время пришло. Спроси у Дарьи. Она знает. И ещё — берегись того, кто носит медный перстень с зелёным камнем. Это он приходил тогда ночью. Он и сейчас среди нас. Только изменился».
Иван замер. Медный перстень с зелёным камнем. Кто в деревне носит такой? Он начал перебирать в памяти. Дед Матвей? Нет, у него кольца никогда не было. Трофим? Вроде не видел. Степан Осипов? Тоже нет. Председатель? У него был перстень! Точно. Иван вспомнил: когда Павел Степанович размахивал руками у колодца, на его указательном пальце блеснул медный ободок с тёмно-зелёным камешком. Он ещё подумал тогда — откуда у председателя такая вещица?
Стало не по себе. Неужели председатель? Но зачем ему было перекрывать колодец? И что там спрятано?
Иван сунул тетрадь за пазуху, быстро дотащил брусья до колодца и, сославшись на усталость, ушёл домой. Дома он долго сидел в сарае, перечитывая записи. Маня заглянула, но, увидев его хмурое лицо, тихо ушла.
Вечером он вышел из избы, огляделся. На улице было тихо. Иван направился к колодцу, решив ещё раз осмотреть место. Подошёл, заглянул вниз. Вода успокоилась, стала прозрачной, и в ней, как в зеркале, отражалась луна.
— Что же ты там спрятал, Анисим? — прошептал Иван.
И вдруг сбоку, из-за плетня, послышался шорох. Иван резко обернулся. Никого. Ветер качнул ветку яблони. Он всмотрелся в темноту, но ничего не разглядел.
Он постоял, прислушался. Тишина была плотной, как перед грозой. Иван повернулся, чтобы уйти, но в последний момент интуиция заставила его пригнуться. Что-то тяжёлое просвистело над головой и ударилось о столб сруба. Посыпались щепки.
Иван отскочил в сторону, прижался к стене сарая. Сердце колотилось. Он успел заметить, как от колодца метнулась тёмная фигура — низко пригнувшись, бежала вдоль плетня, стараясь остаться в тени.
— Стой! — крикнул Иван и бросился следом.
Он бежал, перепрыгивая через канавы, цепляясь за ветки. Фигура была впереди, уже у самого конца улицы. Иван понимал, что не догонит — ноги после вчерашнего гудели. Но вдруг беглец споткнулся, упал, выругался глухо. Иван рванулся, почти схватил его за шиворот, но тот вывернулся, ударил локтем в грудь. Иван охнул, но не отпустил. Завязалась короткая борьба. В темноте он не видел лица, только ощущал резкий запах табака и старого сукна.
— Пусти, дурак! — прошипел незнакомец.
Иван рванул его за рукав, пытаясь заломить руку, но пальцы правой руки соскользнули — проклятая культя. Противник вырвался, оттолкнул Ивана и нырнул в заросли малины. Иван упал на колено, поднялся, сделал ещё несколько шагов. Впереди хрустели ветки, потом всё стихло.
Он вернулся к колодцу, задыхаясь. На земле у сруба лежал увесистый камень — тот самый, что просвистел над его головой. Иван поднял его, повертел. Камень как камень. Он осмотрел место, где боролся с незнакомцем. В траве что-то блеснуло. Иван наклонился, поднял.
Это была пуговица. Медная, форменная, с якорем. Он видел такие раньше — на кителях военных моряков. Но в деревне таких не носили. Кроме одного человека.
Иван сжал пуговицу в кулаке.
Трофим. Кузнец. В войну он служил на Балтийском флоте, вернулся в старой флотской шинели. С тех пор и носил её, перешитую. А пуговицы на ней были именно такие — медные, с якорями.
Неужели Трофим?
Иван покачал головой. Не верил. Трофим помогал ему у колодца, держал страховку, хмурился, но не отказывал. Зачем ему нападать?
Но пуговица была.
Он сел на край сруба, опустил голову. В душе поднималась горечь. Опять. Опять кто-то из своих. Как тогда, на войне, когда в спину стреляли не только немцы.
Вдруг из темноты раздался тихий голос:
— Не спится, Иван Егорович?
Он вздрогнул. У плетня, в двух шагах, стояла Дарья. Откуда она взялась? Иван не слышал ни шагов, ни дыхания.
— Дарья Матвеевна, — выдохнул он. — Вы что… всё время тут?
— Я знала, что он придёт, — ответила старуха спокойно. — Ты его спугнул. Но он ещё вернётся.
— Кто он?
— Тот, кто носит перстень.
Иван сжал кулак с пуговицей.
— А Трофим?
Дарья покачала головой:
— Пуговица — это не улика. Это подстава. Тот, кто приходил, хочет, чтобы ты думал на Трофима.
— Откуда вы знаете про пуговицу?
— Я много знаю, Ваня. Больше, чем говорю.
Иван встал, подошёл к ней вплотную.
— Тогда скажите, что спрятано в колодце.
Дарья посмотрела ему в глаза, и в её взгляде мелькнуло что-то, похожее на жалость.
— То, из-за чего стреляли в спину твоему отцу.
Иван похолодел.
— Мой отец… он же на фронте погиб. В сорок втором.
— Погиб, — медленно повторила Дарья. — Но не на фронте.
Она повернулась и растворилась в темноте, как призрак.
А Иван остался стоять, сжимая в руке чужую пуговицу и записки Анисима, и чувствовал, как земля уходит из-под ног.
***
Иван не помнил, как добрался до дому. Ноги сами несли, а в голове билась одна фраза: «Отец погиб не на фронте». Он машинально отворил калитку, прошёл через двор, сел на крыльцо. В кулаке всё ещё была зажата медная пуговица с якорем. Пальцы онемели, но он не разжимал.
Скрипнула дверь. Маня вышла в накинутом на плечи платке, молча села рядом. Она не спрашивала, не лезла с расспросами — просто сидела, чувствуя: с мужем что-то стряслось, и словами тут не поможешь.
— Маня, — хрипло произнёс Иван, не глядя на неё. — Ты про отца моего что-нибудь знаешь?
— Твоего? — удивилась она. — Так он же на фронте погиб. Под Ленинградом. Ты сам рассказывал.
— Сам рассказывал. А теперь вот думаю: а правду ли я знаю.
Маня повернулась к нему, в глазах тревога.
— Ваня, ты чего? С чего вдруг?
— Да так. Вспомнилось.
Он не стал ей рассказывать про Дарью и про записки. Не хотел пугать. Но внутри всё переворачивалось. Он должен был узнать правду.
Наскоро позавтракав, Иван отправился к деду Матвею. Старик жил на другом конце села, в низкой избе с подслеповатыми окнами. Встретил он Ивана на завалинке, щурясь на солнце.
— А, Ванька. Проходи. Чего с утра пораньше?
— Дед Матвей, разговор есть.
Старик кивнул, подвинулся. Иван сел рядом, помолчал, собираясь с мыслями.
— Ты моего отца хорошо знал?
Матвей удивлённо поднял брови:
— Егора-то? Знал, конечно. Мы ж с ним одногодки. Вместе на посевную, вместе на сенокос. А что?
— Расскажи, как он погиб. Только правду.
Старик пожевал губами, отвёл взгляд.
— Правду, говоришь… Правда — она, Ваня, у каждого своя. Тебе-то зачем?
— Затем, что кто-то сегодня ночью пытался меня камнем у колодца убить. И я хочу понять, не из-за того ли, что отец мой знал что-то важное.
Матвей долго молчал, потом вздохнул тяжко, как старый мерин.
— Ну, слушай. Только не перебивай. Отец твой, Егор Иванович, до войны был человеком уважаемым. Механиком в МТС, как и ты. И дружил он с Анисимом — колодезным мастером. Они, считай, как братья были. Анисим ему все секреты свои доверял.
— Про колодец?
— Не только. Анисим в те годы был человеком особенным. Он воду чуял, как зверь. Говорил, что под землёй — не просто вода, а жилы, по которым она течёт, и что в Студёном этих жил несколько. Одна — под старым колодцем, самая сильная. Её, говорил, надо беречь, потому что она всю округу питает. А ещё он знал, как эту жилу перекрыть или, наоборот, открыть. Не колдовство, нет, а наука такая, гидрология называется. Но мужики тогда в это не верили, брехалом звали.
Иван слушал, затаив дыхание.
— В сорок первом, когда немцы подходили, в селе паника была. Многие уходили, жгли документы, прятали добро. А Егор твой и Анисим вдруг пропали на три дня. Потом вернулись. Я у Егора спрашивал: где были? А он только отмахнулся: «Дела, Матвей, дела». И всё.
— А потом?
— А потом Егор ушёл на фронт. Провожали его в октябре. Больше я его живым не видел.
— А похоронка?
— Пришла в декабре. Будто погиб под Ленинградом, в Невском пятачке. И всё. Я не видел ни похоронки, ни писем. Матери твоей тогда не до меня было — она слегла.
Иван сжал кулаки. Мать умерла в сорок четвёртом, так и не дождавшись сына с фронта. А он сам тогда был уже в госпитале после ранения.
— Дед, а ты веришь, что он на фронте погиб?
Матвей долго смотрел на Ивана, потом тихо сказал:
— Я, Ваня, много чего видел. Но такого, чтобы человеку после похоронки пришло письмо от него же — не видел.
— Что? — Иван вскочил. — Какое письмо?
— Сиди. Письмо пришло в сорок третьем, мать твоя его получила. Я как-то зашёл к ней, а она сидит на кровати, белая, как стена, и письмо в руках. Я спросил: от кого? А она мне: «От Егора». Я думал, у неё ум за разум зашёл. Но она протянула мне листок. Почерк был его, я знал. И написано было всего две строчки: «Жив я. Береги Ваньку. Не ищите меня». И подпись — Егор.
— И что потом?
— А потом она письмо сожгла. Сказала: «Не было ничего. Похоронка была, а письма не было». И запретила мне кому-либо говорить. Боялась она, понимаешь? Если бы узнали, что Егор не погиб, могли и его счесть дезертиром, и нас всех под статью подвести.
Иван замер. Отец жив? Или был жив в сорок третьем? Но почему скрывался?
— Где он был? — выдохнул Иван.
— Не знаю. И не спрашивай. Мать твоя до смерти молчала. А Анисим, когда вернулся, был как в воду опущенный. Всё ходил к колодцу, сидел там часами. Может, знал что-то.
Иван поднялся, шагнул к калитке, но дед окликнул:
— Вань, погоди. Ты про камень ночью говорил. Это неспроста. Кто-то боится, что ты до тайника доберёшься.
— До какого тайника?
— Не знаю, но чую: в колодце не только вода. Анисим туда что-то спрятал. И твой отец ему помогал. Они ради этого ключ и перекрыли. А когда Анисим помирал, он мне сказал: «Матвей, если Ванька вернётся с войны, скажи ему, что правда на дне. Пусть не боится глубины». Я тогда не понял. А теперь вижу — пора.
Иван стоял, переваривая услышанное. Правда на дне. Значит, всё это время тайник был в колодце, а он, не зная, начал его восстанавливать. И теперь не только вода, но и правда об отце ждут его внизу.
— Спасибо, дед, — сказал он и быстро пошёл к колодцу.
На улице уже собрались люди: кто с ведром, кто просто поглазеть. Вода шла ровно, чисто, и все радовались. Иван не стал им ничего говорить. Он подошёл к срубу, заглянул вниз. Вода стояла на уровне метров трёх от края. Чтобы добраться до бокового хода, нужно было снова откачивать.
— Что, Иван Егорович, опять лезть собрались? — спросила Серафима, вдова, которая принесла ему молоко. Она стояла рядом с коромыслом.
— Надо, — ответил Иван, не оборачиваясь. — Только теперь ещё глубже.
— Опасно это, — тихо сказала она. — Вы бы побереглись. Люди говорят, ночью кто-то у колодца был.
Иван резко повернулся:
— Кто говорит?
— Да я сама видела. Я как раз окно закрывала, гляжу — от колодца человек крадётся. Я подумала, вы это. А потом смотрю — не вы. Низенький такой, в тёмном.
Иван нахмурился. Низенький. Трофим был высокий, широкоплечий. Председатель — тоже не низенький. Кто же тогда?
— В какую сторону пошёл?
— К старой кузне. Туда, где Трофим живёт.
Иван замер. Неужели всё-таки Трофим? Но пуговица могла быть и не его. Или он её потерял раньше? Или кто-то хочет навести на него подозрение?
Он отогнал мысли. Сейчас важнее было другое — спуститься и найти тайник. Но сначала нужно было обезопасить себя и понять, кто его враг.
— Серафима, ты можешь узнать, у Трофима вчера вечером кто был?
— Попробую, — кивнула она.
Иван снова посмотрел в колодец. Вода сверкала на солнце, но в её глубине ему почудилось движение — не воды, а чего-то тёмного, похожего на тень человека.
— Я достану тебя, — прошептал он. — И тебя, и правду.
Он повернулся и пошёл готовить верёвки. На этот раз он не будет ждать. На этот раз он спустится до самого дна.
Отдельно благодарю всех, кто поддерживает канал, спасибо Вам большое!
Рекомендую вам почитать также рассказ: