— Наташ, вы с Игорем ляжете в маленькой. В вашей спальне дети, там окно на восток, Артёмке нужно солнце с утра.
Наталья поставила два пакета на пол в прихожей и не стала разуваться.
В кухне хлопали дверцами. Оксана, жена деверя, перекладывала что-то в верхнем шкафу, и оттуда на столешницу уже перекочевали её банки, её крупы, её детские каши в ярких коробках. На веранде младший, Артём, катал по полу пластиковый грузовик. Старшая, Соня, сидела на диване с планшетом.
Галина Петровна стояла в дверях кухни и вытирала руки полотенцем, которое Наталья привезла в мае из сетевого магазина.
— Мы же не чужие, — сказала свекровь. — У тебя дом большой.
— У меня, — повторила Наталья.
— Ну, в смысле, у нас. Что ты цепляешься к словам.
Из-за угла вышел Костя, деверь, в шортах и резиновых тапках, с бутылкой воды.
— О, Натаха, привет. Мы вчера заехали, ты не переживай, мы сами всё разгрузили. Игорь в курсе.
— Игорь в курсе, — сказала Наталья.
Она сняла с крючка у двери свою связку, с зелёным брелоком от калитки. Рядом на тумбочке лежала вторая, с красным шнурком, — тот самый запасной комплект, который Игорь весной «где-то оставил в машине».
Наталья взяла красную связку, положила в карман куртки и пошла в спальню смотреть, где теперь её вещи.
Участок был свекровин с девяносто восьмого года. Восемь соток в садовом товариществе по Чусовскому тракту, старый щитовой домик, который тесть когда-то начал и не закончил. Двадцать лет там росла крапива.
Наталья вышла за Игоря в две тысячи шестнадцатом. Детей у них не было. В двадцать первом свекровь сказала: возьмите, мне уже не поднять. Никаких бумаг не подписывали. Наталья тогда даже обрадовалась — руководитель отдела снабжения на заводе, она умела считать сметы и торговаться с поставщиками, и ей впервые в жизни дали объект, куда можно было вложить эту способность.
За четыре года дом стал домом. Девяносто квадратов, узаконили в двадцать первом — на Галину Петровну, потому что земля её, иначе никак.
Крыша и утепление — четыреста двадцать тысяч. Скважина — сто девяносто. Станция очистки с полем фильтрации, монтаж под ключ — сто шестьдесят пять. Второй этаж, окна, забор, дренаж участка, теплица на девяносто пять, котёл с разводкой. Наталья вела таблицу: два миллиона десять тысяч за четыре года. Игорь вложил труд, выходные и восемьдесят тысяч на бетон в двадцать втором.
Она получала сто шестьдесят с премиями. Он — восемьдесят пять мастером участка. Ипотека за двушку в Пионерском — тридцать пять тысяч в месяц — уходила с общего счёта, квартира оформлена на Игоря, куплена в девятнадцатом.
Про дачу Наталья себе говорила просто: это моё место. Она ни разу не произнесла слово «собственность». Это и оказалось ошибкой.
Вечером она вышла на крыльцо и позвонила мужу. Он был в городе, на смене.
— Ты знал, что они заедут?
— Ну, мама сказала на прошлой неделе.
— На прошлой неделе. А мне?
— Наташ, я думал, ты не против. Они же ненадолго.
— До какого числа?
Пауза.
— До сентября. У них съём на Уралмаше кончился, а новый дороже на восемь тысяч. Куда им с двумя детьми.
— В квартиру за восемь тысяч дороже, — сказала Наталья.
— Ну ты чего начинаешь. Она же мать, что я сделаю. Я ей что, скажу — выгони Костю?
— Ты можешь сказать: посоветуйтесь с Наташей.
— И что это изменит? — Игорь вздохнул так, как вздыхают в конце смены. — Дом-то на маминой земле. Мы там кто, если по-честному.
— Вот и я думаю, — сказала Наталья. — Мы там кто.
Она отключилась и вернулась в дом. В её спальне на кровати лежал раскрытый чемодан, на подушке — детская пижама с динозаврами.
К концу июня расклад устоялся сам собой.
Костя ездил на работу в город через день, Оксана оставалась с детьми. Наталья приезжала в пятницу вечером и уезжала в воскресенье. Ей отвели маленькую комнату на первом этаже, где стояли раскладной диван и коробки с плиткой, оставшейся от ванной.
В холодильнике у Натальи была одна полка. Верхняя, узкая.
— Ты не обижайся, — сказала Оксана. — У нас же дети, им объём нужен.
— Не обижаюсь.
Стиральная машина работала два раза в день. В первую субботу июля Наталья загрузила своё бельё, а через час нашла его в тазу на полу, мокрым и отжатым наполовину.
— Я вытащила, извини, — сказала Оксана, не поднимая головы от телефона. — Соня в грязи вся, срочно надо было.
— Хорошо.
В середине июля Галина Петровна ввела общий стол.
— Будем скидываться, чтобы никому не обидно. Продукты пополам.
— Пополам с кем?
— Ну, семьями. Вы с Игорем — половина, Костя с Оксаной — половина.
— А вы?
— Наташ, я пенсионерка. У меня четырнадцать тысяч.
У Галины Петровны была пенсия двадцать шесть и трёшка на Эльмаше, где она сдавала комнату студентке за одиннадцать. Наталья это знала, но промолчала. Не из деликатности. Ей стало интересно, куда всё пойдёт дальше.
Пошло быстро. Первый месяц Костя честно отдал пять тысяч. Второй — сказал, что перевёл, но, наверное, банк завис. Третьего не было. Продукты покупала Наталья по дороге из города, потому что у неё была машина и потому что «ты же всё равно едешь мимо».
За два месяца родня привезла один арбуз и коробку черешни. Черешню Костя выложил в общую миску с видом человека, закрывшего долг.
— Ну вот, — сказал он. — А то всё Наташа да Наташа.
В конце июля на кухонном столе появились квитанции. Электричество по счётчику СНТ: за июнь — четыре двести, за июль — одиннадцать восемьсот.
— Ты же снабженец, — сказала Галина Петровна. — Ты разбираешься. Разберись, чего они там начислили.
— Я разобралась. Начислили правильно.
— Так много-то откуда?
— Бойлер, две стирки в день, посудомойка, бассейн, кондиционер наверху, — Наталья перечислила ровно, без нажима. — Плюс насос скважины, он у вас гоняет круглосуточно.
— Ну и что теперь, детей не мыть?
— Мыть. Платить тоже надо.
— Так ты же платишь, — удивилась свекровь. — У тебя автоплатёж стоит.
— Стоит, — сказала Наталья.
Она сложила квитанции и убрала в сумку. Не в спор, а в отдельный карман, где уже лежали чеки за июль.
Двадцать шестого июля, в субботу, засорилась канализация.
Сначала перестала уходить вода в душевой. Потом в кухонной мойке. К вечеру из ревизионного люка на улице пошло на газон.
Наталья вызвала Сергея — того самого мастера, который в двадцать втором монтировал станцию. Он приехал в понедельник, в девять утра. Наталья специально взяла отгул.
Сергей поднял крышку, посветил фонарём и минут пять молчал.
— Компрессоры мёртвые оба. Эрлифты забиты. В приёмной камере влажные салфетки, детские, штук сорок. И песок.
— Песок?
— Килограмма три. — Он выпрямился. — А главное — поле фильтрации. Пойдёмте.
Поле было под дальней частью газона. Там, ровно поверх распределительных траншей, стоял детский каркасный бассейн на три тысячи литров. Земля вокруг просела и была чёрной.
— Вы его сюда сливали?
— Не я, — сказала Наталья.
— Кто-то сливал. Через день, судя по всему. Плюс вес сверху. Плюс вентиляционный стояк присыпан, вон он, из-под кучи торчит. — Сергей потыкал носком ботинка. — Поле надо вскрывать. Щебень заилен, геотекстиль забит. Это техника, вывоз, новый щебень, песок, работа. Ну и станция: два компрессора, промывка, замена аэраторов.
— Сколько?
— Сто девяносто. Плюс-минус десять.
Из дома вышел Костя, босиком, с телефоном в руке.
— О, здорово. Ну что там, прочистили?
— Не прочистили, — сказал Сергей. — Восстанавливать будем.
— Да ладно. Дорогая же штука, вы сами ставили. Гарантия есть?
— Гарантия была три года, до июня двадцать пятого. И она не на это. Засор от эксплуатации не покрывается ни у одного производителя.
— Какая эксплуатация, — Костя усмехнулся. — Оно само сломалось.
На крыльце появился Артём в трусах и сандалиях.
— Артёмка, иди в дом, — сказала Оксана из-за двери.
— Я камушки бросал, — сказал Артём радостно. — Туда, в дырку. Они булькают.
Стало тихо.
— Ну он же маленький, — сказала Оксана. — Что вы на ребёнка.
— Я на ребёнка ничего, — сказала Наталья. — Я на бассейн.
— Бассейн ставила мама, — быстро сказал Костя. — Не я.
Из-за его спины вышла Галина Петровна.
— Я? Я сказала — поставьте, где ровно. Ровно там было.
— Там ровно, потому что там поле, — сказал Сергей. — Мы его сами планировали. Я вашему мужу тогда показывал схему, где нельзя ставить тяжёлое и нельзя лить.
— Он не муж, — сказала Наталья. — Это брат мужа.
Сергей посмотрел на неё, потом на Костю.
— Извините. Я тогда с другим мужчиной говорил, постарше.
— Это мой Игорь, — сказала Галина Петровна с гордостью, будто это что-то решало.
Наталья попросила смету на почту. Сергей уехал.
Вечером за ужином Костя сказал:
— Ну, короче, надо решать вопрос. Двести тысяч на дороге не валяются.
— Не валяются, — согласилась Наталья.
— Ты же его выбирала, этот септик. Могла бы понадёжнее взять.
— Понадёжнее — это который жрёт камни?
— Наташ, — вмешалась Галина Петровна. — Не надо вот этого тона. Мы семья. Скинемся все и починим.
— Хорошо. Кто сколько?
Свекровь моргнула.
— Ну, по возможностям.
— Назовите возможности.
— Я могу пять тысяч, — сказала Галина Петровна с достоинством.
— У нас вообще ноль сейчас, — сказал Костя. — Мы за садик заплатили и за Сонину секцию. Осенью отдадим.
Наталья кивнула и убрала со стола свою тарелку. В прихожей, у стены, стоял чехол с двумя новыми спиннингами. Рядом — коробка от эхолота, ещё не выброшенная.
— Костя, эхолот сколько стоил?
— Чего?
— Эхолот. И два спиннинга. Ты в июне брал, я коробку видела.
Он покраснел пятнами.
— Это подарок. От мужиков на день рождения.
— Все трое?
— Наташ, ты вообще нормальная? Ты мне что, в карман лезешь?
— Шестьдесят восемь тысяч, — сказала Наталья. — Я цену помню. Я снабженец, я цены помню всю жизнь.
Игорь встал из-за стола и вышел на веранду курить.
Второго августа Наталья приехала на дачу с ноутбуком и папкой.
Она разложила на столе распечатки: договор со скважинщиками, договор и акт по станции очистки, гарантийный талон, счёт на кровельный материал, накладную на окна, чек на теплицу.
Отдельно легла банковская выписка, где строки были подсвечены жёлтым, с назначениями: «Оплата по счёту 114 от 12.05.2022, монтаж станции очистки». «Перевод Мокрушину С. В., кровля, 2 этап». «Оплата по договору 27/23, окна ПВХ».
— Что это? — спросила Галина Петровна.
— Это то, во что вложено четыре года. Я посчитаю вслух, чтобы больше не возвращаться.
— Наташ, — начал Игорь.
— Двадцать первый год: крыша и утепление, четыреста двадцать. Двадцать второй: скважина сто девяносто, станция сто шестьдесят пять, бетон восемьдесят — это Игорь, его деньги, я их своими не считаю. Двадцать третий: второй этаж триста восемьдесят, окна двести десять. Двадцать четвёртый: забор сто шестьдесят, дренаж участка сто сорок, теплица девяносто пять. Двадцать пятый: котёл и разводка двести пятьдесят.
Она подняла глаза.
— Два миллиона десять тысяч. Мои. Плюс коммуналка за это лето — шестнадцать тысяч, июнь и июль.
Костя присвистнул.
— Ну ты записывала, конечно.
— Я всегда записываю.
— Ты нас по бумажкам считаешь? — Галина Петровна встала. Голос поднялся сразу на две ступени. — Родню? По бумажкам?
— Я считаю расходы.
— Дом-то мамин! — сказал Костя. — Земля мамина, дом мамин. Ты сюда вкладывала — тебя кто заставлял?
— Никто.
— Ну вот. Значит, от души. А теперь чеки на стол выкладываешь, как в магазине.
Галина Петровна прижала полотенце к груди.
— Я тебе, Наташа, скажу. У нас в семье так не принято. У нас всегда всё было общее. Я сыновей одна поднимала, я знаю, что такое копейку считать. А ты приехала и меряешь.
— Я не одна поднимала, — тихо сказала Оксана. — Я тоже считаю.
— Ты вообще молчи, — сказал ей Костя.
Наталья посмотрела на мужа. Игорь сидел, глядя в стол, и катал по клеёнке хлебный мякиш.
— Игорь.
— Наташ, ну хватит уже, а? — сказал он, не поднимая головы. — Ну зачем ты при всех.
Она сложила бумаги и застегнула папку.
— Ясно.
Ночью, на раскладном диване среди коробок с плиткой, Наталья первый раз за четыре года подумала, что, может, это она ненормальная. Мысль подержалась минут двадцать и ушла. Ненормальные не ведут таблицы.
В понедельник, четвёртого августа, Наталья позвонила Сергею из машины на заводской парковке. Обед, двадцать минут.
— Сергей, добрый день. По смете вопрос.
— Слушаю.
— Скажите, вам кто-нибудь звонил по этой станции весной? Кроме меня.
Он помолчал.
— Звонил. В мае. Мужчина, представился Константином. Спрашивал, потянет ли станция шесть человек постоянного проживания и можно ли врезать вторую линию под пристрой.
— Какой пристрой?
— Он сказал, планируют пристрой к дому, комнату и санузел. Спрашивал, сколько будет стоить, если делать в сентябре.
Наталья смотрела на бетонную стену перед капотом.
— Он сказал, кто будет платить?
— Сказал, что участок оформляют на него и он потом решит. Я уточнил, потому что договор у меня с вами, я привык с заказчиком общаться. Он ответил, что заказчик поменяется.
— Спасибо, Сергей.
— Наталья, вы не подумайте. Я бы без вашего слова ничего не делал.
— Я знаю. Вы сможете подъехать в субботу шестнадцатого? Часам к четырём.
— Могу. Смету привезти?
— Смету и акт осмотра. И, если можно, ту старую схему поля, где отмечены запреты.
— Она у меня в машине лежит с двадцать второго года.
Вечером Наталья открыла в приложении накопительный счёт и назвала его одним словом: «Своё». Перевела туда двадцать тысяч, которые собиралась отдать за август на общий стол.
В четверг, четырнадцатого августа, она приехала на дачу раньше обычного. Пробок не было, она встала у калитки в половине восьмого, и там её окликнула соседка через забор — Римма Львовна, шестьдесят четыре года, сорок лет в недвижимости, последние пять на пенсии и в грядках.
— Наташ, у вас там ремонт затевают?
— Не знаю. А что?
— Костя ваш вчера с мужиком ходил, замеряли рулеткой вдоль торцевой стены. Я в малине сидела, всё слышала. — Римма Львовна отряхнула перчатки. — Слушай, я спрошу, а ты не обижайся. Ты в каком качестве всё это строила?
— В смысле?
— В прямом. Договор займа с Галиной есть? Расписка? Соглашение о создании общей собственности? Хоть что-нибудь, где написано, что она тебе должна или что у тебя доля?
— Нет.
— А переводы шли на кого?
— Напрямую подрядчикам. С моего счёта.
Римма Львовна сняла вторую перчатку.
— Тогда так. Юридически ты вложилась в чужой объект без обязательства. Теоретически есть неосновательное обогащение, только между роднёй такое взыскивают плохо: скажут, что ты знала об отсутствии обязательства и платила добровольно. Плюс по ранним платежам трёхлетний срок уже поджимает.
— Дом её, земля её, — сказала Наталья.
— И ты там даже не прописана. — Соседка не осуждала, она фиксировала. — И ещё. Галина в июне у председателя спрашивала кадастровую и как оформить дарение, чтобы без налога. Я думала, тебе на мужа.
— Не мне.
— Ну вот и я подумала: странно.
Наталья вошла на участок с задней калитки, чтобы не идти мимо окон, и остановилась у угла дома. На веранде горел свет и разговаривали двое.
— Мам, ты только осенью не тяни, — говорил Костя. — Как я пристрой начну, если оно на тебе.
— В октябре сделаем. Через МФЦ подадим, пошлина четыре тысячи, нотариус не нужен, я узнавала.
— А Игорь?
— А что Игорь. Игорю ничего не надо, он ни разу не спросил. У них квартира есть. — Галина Петровна помолчала. — А Наташка и так уже всё сделала. Она молодец, конечно, но что теперь. Дарёному коню.
— Она бузить начнёт.
— Не начнёт. Она девять лет не начинала.
Наталья постояла ещё немного, потом вернулась к машине и записала в телефон две строки: «октябрь, дарение на К.» и «МФЦ, пошлина 4000». Завела двигатель и уехала в город. Ночевать она не стала.
В пятницу утром она подала мировому судье заявление о расторжении брака. Через интернет, с рабочего компьютера, между двумя совещаниями.
Шестнадцатое августа, суббота. Галине Петровне исполнялось шестьдесят семь.
Стол вынесли на улицу, под навес, который Наталья ставила в двадцать четвёртом. Приехали сестра свекрови Любовь Петровна с мужем, соседи с четвёртой линии, кто-то из Костиных друзей с женой. Всего человек двенадцать.
Наталья приехала в час, привезла торт, две коробки минералки и салаты в контейнерах. Никто не удивился. За четыре года к этому привыкли.
К трём часам, после второй перемены, Костя постучал вилкой по стакану.
— Так, минуточку внимания. У нас тут вопрос семейный назрел, при всех и решим, чтобы честно.
— Костя, — сказала Оксана.
— Да погоди ты. — Он повернулся к Наталье. — Наташ. Септик. Сто девяносто тысяч. Мама пять даёт, я осенью двадцать отдам, а остальное надо сейчас. Ты возьми кредит, у тебя зарплата белая, тебе дадут под нормальный процент. А мы будем помогать гасить.
— Мы будем помогать, — повторила Наталья.
— Ну да. По-родственному.
— По-родственному, — сказала она.
Любовь Петровна закивала:
— Правильно, а как иначе. Семья должна держаться.
— Наташ, ну а что ты как не своя, — сказала Галина Петровна. — Тебе же тут жить.
Наталья поставила стакан.
— Мне тут жить?
— Ну конечно.
— На каком основании?
За столом стало тише. Игорь тронул её за локоть под столешницей. Она убрала руку.
— Я спрашиваю не для скандала. Я спрашиваю по делу. Дом чей?
— Мой, — сказала свекровь. — Ну и что? Я же никого не гоню.
— А в октябре чей будет?
Костя дёрнулся. Галина Петровна очень внимательно посмотрела в свою тарелку.
— Что за фантазии, — сказала она.
— МФЦ, пошлина четыре тысячи, дарение сыну, налога нет, — сказала Наталья. — Ты сама это на веранде говорила в четверг, в девять вечера. Я стояла у угла дома.
— Подслушивала, значит, — сказал Костя.
— Стояла у своего угла. Который я утепляла.
Она достала телефон, положила на стол экраном вверх и нажала вызов. Включила громкую связь. Гудки пошли на весь навес.
— Ты кому звонишь? — быстро спросил Костя.
— Сергей Владимирович, добрый день. Наталья.
— Здравствуйте, Наталья. Я подъехал, стою у ваших ворот, минут пять как.
— Скажите, пожалуйста, при свидетелях. Кто вам звонил в мае по поводу второй линии и пристроя?
— Константин. Фамилию не называл, номер у меня сохранён. Просил рассчитать врезку под пристрой с санузлом, работы на сентябрь.
— Он говорил, кто будет заказчиком?
— Говорил, что участок переоформляют на него и договор будет с ним.
— Спасибо. Заходите, калитка открыта.
Наталья убрала телефон.
Тишина стояла ровно столько, сколько нужно человеку, чтобы придумать первую версию.
— Я просто узнавал! — сказал Костя. — Мало ли, вдруг вообще ничего не будет!
— Ты сказал ему, что участок переоформляют. В мае. Ремонт вы затеяли не в мае, а эту схему держите с прошлой осени.
— Мама! — Костя развернулся к матери. — Ты чего молчишь? Ты же сама сказала: летом заедете, обживётесь, а осенью оформим!
Галина Петровна побелела.
— Я такого не говорила.
— Ты говорила! В марте, у тебя на кухне, при Оксане!
— Говорила, — сказала Оксана.
— Оксана!
— А что Оксана? — Она отставила стакан. — Я два месяца тут живу как приживалка, ем чужие продукты и слушаю, что я должна молчать. Да, обещали. Ещё в марте. Сказали: Наташа не в счёт, она вложила и вложила, она добрая.
— Она добрая, — повторила Наталья.
Калитка стукнула. Сергей прошёл к столу с рулоном бумаги и скоросшивателем, поздоровался со всеми сразу.
— Схема. — Он развернул лист прямо на краю стола, отодвинув салатник. — Вот поле фильтрации, вот запрет: нагрузка и слив. Вот подпись заказчика от четырнадцатого июня двадцать второго года. Наталья Викторовна.
— Ну и что это доказывает, — буркнул Костя.
— Это доказывает, кто заказчик, — сказал Сергей. — И акт осмотра от двадцать восьмого июля: инородные предметы, песок, продавленное поле, залив. Причина — эксплуатация. Гарантия такое не покрывает.
Любовь Петровна повернулась к сестре.
— Галь, а правда, что ли, дом на Костю пойдёт?
— Люба, не лезь.
— Так я не лезу, я спрашиваю. Ты мне в мае говорила, что дети всё поровну получат.
— Дети и получат.
— Какие поровну? — сказал Костя. — Игорю квартира, мне дом, ты сама так сказала!
— Квартира в ипотеке, — сказала Наталья. — Остаток миллион сто пятьдесят, платёж тридцать пять в месяц, идёт с общего счёта. Из них моих — двадцать три, из его зарплаты — двенадцать. Это тоже посчитано.
Игорь наконец поднял голову.
— Мам. Ты правда собиралась дом Косте отписать?
Галина Петровна смяла салфетку.
— А что мне было делать? Ты же ни разу не спросил! Ни разу за четыре года! Всё она, всё Наташа: и мастера, и деньги, и бумажки! Ты вообще ничего не решал! Я думала, тебе и не надо!
— Мне не надо, — тихо сказал Игорь. — Мне-то не надо. Ей надо было.
— Так пусть бы и сказала!
— Я говорила, — сказала Наталья. — В двадцать втором я спросила, оформим ли долю. Мне ответили: «Наташ, не позорь». Игорь при этом был.
— Был, — сказал Игорь.
Костя вскочил.
— Да чего вы её слушаете! Она сейчас деньги требовать будет! Два миллиона, ага! Пусть в суд идёт! Мам, ей ничего не присудят, я узнавал!
— Ты узнавал, — сказала Наталья. — В мае, когда звонил монтажнику. И летом, когда про дарение спрашивал. Ты хорошо подготовился, Костя.
Она встала и достала из сумки папку. Не открывая, положила на стол.
— В суд по дому я не пойду. Римма Львовна мне всё объяснила: я вкладывалась добровольно, без договора, в чужой объект. Юридически это подарок. Я подарила твоей матери два миллиона, а она подарит их тебе. Схема рабочая. Поздравляю.
— Ну и всё тогда, — сказал Костя с облегчением. — Чего шумели.
— Не всё.
Наталья взяла телефон второй раз и открыла скриншоты.
— Восьмое апреля двадцать третьего года. Твоё сообщение: «Наташ, выручи, скинь шестьдесят, машину из сервиса выкупать нечем, в сентябре верну с шабашки». Перевод в тот же день, вот он в выписке, по номеру телефона, получатель Константин В. Сентябрь двадцать третьего, ты: «Ща туго, до Нового года». Февраль двадцать четвёртого, ты: «Да я помню, помню, отдам, не ной».
Она положила телефон рядом с папкой.
— Шестьдесят тысяч. Это не спор о доме. Это долг, признанный письменно трижды. Его я взыщу, если решу заморачиваться. Мне не деньги нужны. Мне нужно, чтобы ты понимал: я не считаю по бумажкам. Я просто ничего не выбрасываю.
— Костя, — сказала Оксана. — Ты у неё занимал?
— Это не занимал, это по-семейному.
— Ты мне сказал, что машину мать помогла выкупить!
— Оксана, помолчи!
— Не буду я молчать! — Оксана встала, у неё дрожали руки. — Я два месяца стираю в чужой машине, и мне за это стыдно, а ты, оказывается, ещё и должен!
— Так, всё. — Галина Петровна хлопнула ладонью по столу. — Хватит цирка. Наташа, я поняла, ты обиделась. Давай так: дом будет Костин, а вы приезжайте, когда захотите. Место всегда найдётся.
— В маленькой комнате, — сказала Наталья.
— Ну зачем ты так.
Наталья взяла сумку.
— Теперь по делу. Слушайте внимательно, повторять не буду.
Она говорила ровно, не повышая голоса, и за столом её слышали все.
— Первое. Сегодня вечером я отключаю автоплатежи. Электричество СНТ, вывоз мусора, интернет, охрана. Лицевые счета переоформите на собственника, в правлении это делается за день. Долгов на мне нет, июль закрыт.
— Наташ, — сказал Игорь.
— Второе. Смету на сто девяносто тысяч я не оплачиваю. Договор с монтажниками мой, я его расторгаю. Сергей Владимирович, счёт за выезд и акт пришлите мне, я оплачу сегодня.
— Хорошо, — сказал Сергей.
— Третье. Насосная станция в подвале, шуруповёрт, две пилы, генератор и снегоуборщик — моё имущество, чеки в папке. Забираю сейчас. Ключи от калитки и от дома оставляю на столе. Оба комплекта.
Она вынула из кармана две связки — с зелёным брелоком и с красным шнурком — и положила рядом с телефоном.
— Четвёртое. Теплицу и всё, что в ней, оставляю. Помидоры доедите сами.
— Ты что, разводиться собралась? — спросила Галина Петровна почти весело, как будто нашла слабое место.
Наталья застегнула сумку.
— Заявление мировому судье я подала вчера. Игорь, повестка придёт на неделе.
Игорь смотрел на неё и молчал.
— Детей у нас нет, делить только квартиру. Продадим, ипотеку закроем, остаток пополам, — сказала она. — Ты в этом не пострадаешь, я считала по-честному. Про дачу в заявлении нет ни строчки. Там мне делить нечего.
Она пошла в дом за инструментом. Сергей молча пошёл помогать. За спиной уже начиналось.
— Это ты со своим пристроем всё развалил!
— Я? Ты мне обещала!
— Я тебе по-человечески обещала, а не так!
— Костя, ты у неё шестьдесят тысяч брал?!
— Люба, не встревай!
Генератор Наталья вынесла сама. Он весил двадцать восемь килограммов, и она знала это точно, потому что покупала его сама.
Двадцать седьмого сентября, суббота. Наталья была в квартире в Пионерском одна. Игорь съехал к матери на Эльмаш девятого числа, забрал вещи, инструмент и телевизор. Квартиру выставили на продажу, риелтора нашли по рекомендации Риммы Львовны.
Телефон зазвонил в половине двенадцатого. Костя.
— Наташ, привет. Тут это. Счёт пришёл за август и сентябрь, двадцать одна тысяча. И правление говорит, за вывоз долг с августа.
— И что?
— Ну как что. Двадцать одна тысяча.
— Плати.
— Я к тому, что там же и ваш август был, вы шестнадцатого приезжали.
— Я приезжала на четыре часа с тортом и минералкой, — сказала Наталья. — Больше ничего не должна.
Он помолчал.
— Мать говорит, ты со зла.
— Я без зла. У меня просто нет счёта, с которого это списывалось.
— Слушай. — Костя понизил голос. — Ты бы могла хоть септик доделать, а? Мы же не круглый год тут. Мы до ноября, потом квартиру снимем.
— Позвони Сергею, он даст смету. Договор оформишь на себя.
— Он сказал, только по предоплате.
— Логично, — сказала Наталья. — Ты у него в базе.
Первого октября Наталья столкнулась с Риммой Львовной у остановки на Уральской. Та приехала в город к зубному.
— Ну как ты?
— Нормально. Квартиру показываем.
— А те как?
— Живут. Дарение оформили, Костя теперь собственник.
Римма Львовна засмеялась одним выдохом.
— Собственник. Он в прошлые выходные ко мне приходил, просил тачку щебня одолжить. Говорит, у них на газоне провал и запах.
— Бывает.
— Наташ, ты не жалеешь?
— О двух миллионах жалею. О том, что ушла, — нет.
Двенадцатого октября позвонил Игорь. Не по делу — по делу они переписывались.
— Наташ. Я хотел сказать. Я тогда неправильно себя вёл.
— Хорошо.
— Мать теперь на меня орёт, что я семью развалил. Костя с Оксаной поругались, она к своим уехала с детьми на неделю.
— Ясно.
— Может, попробуем ещё?
— Нет, — сказала она. — Игорь, ты не плохой. Ты девять лет выбирал не выбирать. Это тоже выбор, и он уже сделан.
Он подышал в трубку и положил.
Покупатель нашёлся в конце октября. Банк согласовал сделку с погашением остатка из цены. Квартиру продали за семь миллионов сто, миллион сто пятьдесят ушли в счёт кредита, остальное разделили пополам.
Два миллиона девятьсот семьдесят пять тысяч Наталья положила на накопительный счёт. Туда же легло то, что скопилось само собой за два месяца, когда с карты перестало уходить на чужой дом: сорок семь тысяч в сентябре, пятьдесят две в октябре.
На заводе Лена из планового спросила, чего Наталья такая спокойная при разводе.
— Потому что я всё посчитала, — сказала Наталья.
Пятого ноября она сняла с полки папку с надписью «Дача», проверила, что там всё на месте — договоры, акты, гарантийники, чеки, — заклеила её и убрала в шкаф на верхнюю полку. Выбрасывать не стала. Она вообще ничего не выбрасывает.
Новую папку она подписала одним словом: «Однушка». Внутри лежала распечатка с тремя вариантами: Академический, сорок два метра, балкон на юг; Широкая Речка, тридцать девять, балкон застеклённый; и Втузгородок, старый фонд, тридцать шесть, зато десять минут пешком до работы.
В субботу она поехала смотреть первый. Риелтор опоздала на двадцать минут, извинялась.
Наталья вышла на балкон, померила шагами длину, потом сфотографировала угол, где встанет стеллаж.
— Соседи спокойные, — сказала риелтор. — Никто вас тут дёргать не будет.
— Это я проверю сама, — сказала Наталья и записала в заметках: «замерить проём, 2,15».