– А это ещё что такое?
Марина стояла посреди двора, задрав голову, и разглядывала окно родного дома. Точнее, то, что вокруг окна.
Наличник был новый. Свежий, ещё не потемневший, из светлой сосны, с прорезным узором понизу и с круглым солнышком в верхнем углу – лучики врозь, серединка ямкой. Никакого солнышка на мамином доме отродясь не было. Был серый рассохшийся наличник с облупившейся синей краской, который Марина помнила лет с шести.
– Мам, красиво же, – отозвался Кирилл, не отрываясь от телефона.
– Красиво. Только не наше.
Дом стоял третий год пустой. Мать, Галина Ивановна, умерла в семьдесят девять – зимой, тихо, в своей комнате. Марина приехала на похороны, пробыла четыре дня, заперла дверь на два оборота и уехала в город.
И вот приехала снова – в конце мая, с сумкой документов, с сыном и с твёрдым намерением продать. Затягивать дальше было нельзя: налог капал, а дом ветшал.
Ей было сорок пять, и работала она страховым агентом. Профессия наложила отпечаток. Марина умела за минуту прикинуть стоимость чего угодно, любила слово «зафиксируем» и не верила ни одному устному обещанию.
Однако сначала она обошла дом кругом.
Трава была скошена. Не вся, а по-хозяйски – дорожки, вдоль забора и пятачок у крыльца. Дрова под навесом лежали новой поленницей. На огороде, там, где у матери всегда сажали картошку, зеленела ботва – ровными рядами, дружная, в ладонь высотой.
А у калитки, на утоптанном пятачке, сидела собака.
Пёс был немолодой, рыжевато-серый, с седой мордой и порванным левым ухом. Он не залаял. Он просто поднялся, сделал два шага навстречу и остановился, глядя на Марину внимательно и без всякой радости, как смотрит вахтёр на человека без пропуска.
– Валет, – ахнула Марина. – Ты живой?
Пёс дёрнул ухом, однако не подошёл.
– Мам, ты его знаешь?
– Бабушкин. Ему лет двенадцать уже.
– А кто его кормил три года?
Марина не ответила, потому что как раз в эту минуту стукнула щеколда на соседской калитке.
Во двор вышел сосед – невысокий, крепкий, в брезентовой куртке и в кепке, надвинутой на брови. Руки у него были такие, какие бывают у людей, всю жизнь работавших по дереву, – широкие, с расплющенными ногтями.
– Здравствуй, Марина.
– Здравствуйте, Егор Савельевич.
Дед Егор жил через забор сорок лет. Плотник, на пенсии пятнадцатый год, ставил в округе бани, крыльца и рамы, а зимой резал наличники – просто так, потому что руки просили.
– Приехала, значит.
– Приехала. – Марина сложила руки на груди. – Егор Савельевич, а окно кто трогал?
Егор Савельевич перевёл глаза на окно. Потом на неё.
– Я трогал.
– А спросить?
– У кого?
Вопрос был простой, и в нём не было издёвки. Именно поэтому Марина разозлилась.
– У меня, – отрезала она. – Я собственница.
– Собственница, – согласился дед Егор. – Только я звонить не умею, а телефона твоего у меня и нету.
– Могли через почту. Через сельсовет.
– Мог. – Он снял кепку, потёр лоб и надел обратно. – Наличник сгнил, Марин. Труха. Вода по стене шла внутрь. Ещё год – и подоконное бревно бы сгнило.
– А старый где?
– В сарае у меня.
– Зачем в сарае?
Дед Егор помолчал. Потом всё же ответил.
– А чтоб был. Мало ли тебе понадобится.
Марина открыла дом сама.
Внутри было чисто. Не убрано наспех к приезду, а именно чисто – пол мытый, окна протёрты, на столе клеёнка, печка белёная. Пахло сухим деревом и немного мышами, но не тем безнадёжным духом брошенного жилья, к которому Марина заранее себя приготовила.
А ещё внутри чего-то не было.
Поняла она не сразу. Сначала прошлась по комнатам, потом посчитала – и села на табурет.
Не было маминого трюмо. Не было иконы из красного угла. Не было самовара. Не было двух ковров и кованого сундука, который всю жизнь стоял в горнице.
– Кирилл, – позвала она. – Иди сюда.
Сын вошёл, огляделся.
– Чего?
– Ничего. – Марина встала. – Пойдём к соседям.
Она шла через двор быстро, и внутри у неё всё уже сложилось в готовую, стройную и очень удобную картину. Три года. Пустой дом. Ключей у соседей, конечно, не было, но замок в сенях детский, его гвоздём открыть можно. И трава подстрижена – чтоб глаз не мозолило. И картошка на чужой земле.
Она успела дойти до соседской калитки, когда дед Егор вышел ей навстречу сам, будто ждал.
– В сарай пойдём, – позвал он. – Раз уж.
Сарай у него был большой, тёплый, с верстаком и стружкой на полу. Видно было, что дед Егор проводит тут полдня.
У дальней стены стоял стеллаж в три полки, а возле него, укутанное с головой, – трюмо. И на полках, укутанные в старые простыни и обвязанные бечёвкой, стояли вещи. Каждый свёрток был подписан – прямо по простыне, синим карандашом, крупными печатными буквами.
ТРЮМО. ЗЕРКАЛО ЦЕЛОЕ.
ИКОНА. ИЗ КРАСН. УГЛА.
САМОВАР. ТРУБА ВНУТРИ.
Марина стояла и читала эти надписи, а дед Егор снял кепку и стоял рядом.
– Ковры на чердаке, – проговорил он. – В сарае бы отсырели. Сундук там же, я его мешковиной укрыл.
– Зачем? – Голос у Марины сел.
– Так растащили бы. – Он пожал плечами. – У нас три дома пустых на улице. В том, что за колодцем, зимой печку разобрали. По кирпичику. И рамы вынесли.
Марина потрогала свёрток с надписью «ИКОНА». Простыня была старая, мамина, с подрубленным краем.
И тут её как подбросило.
– А спросить всё равно надо было, – повысила она голос. – Егор Савельевич, вы поймите. Вы хороший человек, я не спорю. Но это чужое имущество. Вы взяли и распорядились. Вы в дом входили. Вы огород засадили – на чьей земле, простите?
– На вашей.
– Вот именно!
– И картошку я себе беру, – спокойно добавил дед Егор. – Три года беру.
– Прекрасно. – Марина достала телефон, будто собиралась что-то записать. – Прекрасно. Вот и посчитаем. Три года, три урожая.
Дед Егор выдержал долгую паузу. Потом надел кепку.
– Считай, – кивнул он. И пошёл к дому.
Баба Тоня, его жена, всё это время стояла на крыльце с миской в руках и не вмешивалась. Только когда Марина вышла со двора, охнула себе под нос и ушла в сени.
Под вечер Марина пошла на кладбище.
Оно было за околицей, на пригорке, и от дома до него минут пятнадцать. Могилу матери она нашла не сразу, потому что помнила её другой – голой, с временной табличкой.
Теперь там стоял памятник. Не дорогой, серый, но ровный, с фотографией и с оградкой. Внутри оградки было прибрано, песок подсыпан, и в банке из-под кофе стояли жёлтые полевые цветы, ещё свежие.
Памятник Марина заказывала сама – два года назад, по телефону, из города, переведя деньги в контору в райцентре. А вот цветы ставила не она.
– Здравствуй, Мариночка.
Баба Тоня подошла неслышно, с ведром и совком. Ей было за семьдесят, она была маленькая, круглая и всё время немного запыхавшаяся.
– Здравствуйте.
– Ты не думай, я не подслушивать. Я к своим. – Она кивнула на соседний ряд. – У меня тут мать и брат.
Марина не нашлась что ответить. А баба Тоня поставила ведро и села на лавочку внутри соседней оградки.
– Он сюда через день ходит, – обронила она через минуту.
– Кто?
– Егор мой. Тебе-то не скажет.
– Зачем?
Баба Тоня даже удивилась.
– Как зачем? Прибрать. Полить. Он у меня, знаешь, какой – если считает, что должен, то всё.
– А он что, должен?
Баба Тоня помолчала, отряхивая юбку.
– В восемьдесят восьмом он с крыши упал, – проговорила она наконец. – С коровника, с высоты. Спину сломал. Я одна была, детей в город услали. Так твоя мать ко мне три месяца ходила. Каждый день. Он лежал пластом, а она его переворачивала, потому что я его поднять не могла, силёнок нет.
Марина села на край лавочки.
– Мама никогда не рассказывала.
– А чего рассказывать? – Баба Тоня развела руками. – Соседи же.
Обратно шли вместе и медленно.
У поворота баба Тоня остановилась, отдышалась и сказала:
– Ты на него не серчай за окно. Он ведь такой – у него доска лежит, значит, надо в дело пустить. Он этот наличник всю зиму резал. Вечерами. Я говорю – Егор, кому ты режешь, дом пустой стоит. А он мне – вот приедут, пусть увидят, что дом живой.
Ночевать легли рано.
Кирилл занял бабушкину комнату, Марина расстелилась в горнице. Дом гудел, скрипел, обживался заново. За стеной кто-то бегал – мыши, конечно, но всё равно неприятно.
А утром выяснилось, что Марина в родительском доме не умеет ровным счётом ничего.
Она не знала, как разжигать печь, чтоб не дымила. Не знала, что колонка на углу работает утром и вечером, а днём надо идти к колодцу. Не нашла ключ от погреба. Полчаса воевала с воротами, которые открывались, только если приподнять правую створку.
К одиннадцати она была злая, мокрая и с чёрными от сажи руками.
– Мам. – Кирилл вышел на крыльцо, жуя бутерброд. – А чего дед-то не приходит?
– А почему он должен приходить?
– Ну… – Кирилл пожал плечами. – Он же приходил.
Марина ничего не ответила.
А после обеда приехал покупатель.
Толика привезли из райцентра на пыльной легковушке. Мужик лет пятидесяти, шумный, в кепке козырьком назад, он вылез, хлопнул дверцей и сразу пошёл вдоль забора, приговаривая себе под нос.
– Хорошо, хорошо. Сруб-то ещё дышит. Крыша чья?
– Шифер, – пожала плечами Марина. – Родной, старый.
– Не весь. – Толик отступил и прищурился. – Вон, гляньте. Задний скат перекрыт. Года два как. Видите, лист другой, ровнее?
Марина подняла голову. Задний скат действительно был другой.
– Это не я, – вырвалось у неё зачем-то.
– Ну и слава богу, что не вы, – хмыкнул Толик. – Без этого дома бы уже не было. У вас тут снега сколько? По пояс. Продавленный шифер – это конец, за две зимы стропила сгноит.
Потом он походил ещё, постучал по венцам, залез в подпол и вылез довольный.
– Беру. Только скажите, кто за домом ходил? Я бы такого человека к себе позвал, у меня баня валится.
Марина стояла у крыльца и молчала.
– Сосед, – подал голос Кирилл.
Толик уехал, оставив бумажку с ценой. Цена была хорошая. Марина сложила бумажку вчетверо, сунула в карман и весь остаток дня не могла найти себе места.
Валет за эти два дня к дому так и не подошёл.
Он лежал у калитки с наружной стороны, положив морду на лапы, и вставал, только когда мимо шли люди. Кирилл пробовал звать его, свистел, выносил колбасу – пёс угощение съедал, отходил на три шага и ложился обратно.
Про Валета Марина знала мало. Он приблудился к матери щенком, лет за девять до её смерти. Пришёл зимой, тощий, с рваным ухом, и сел у крыльца. Мать его прогоняла три дня, потом махнула рукой и вынесла миску. Имя дала не она – назвал кто-то из мальчишек, которые тогда играли в карты на брёвнах у колодца, и кличка прилипла.
Марина видела пса всего дважды и оба раза мельком.
Зато у деда Егора Валет ел три года. Тот сколотил ему будку, поставил её со своей стороны забора, у самой калитки, чтоб псу было видно Галинин двор, и каждое утро выносил еду. Ночевать Валет уходил в будку, а с рассвета шёл на своё место и сидел там, повернувшись мордой к запертой двери.
Всё это Кириллу рассказал сам дед Егор – между делом, не отрываясь от верстака, и без единого слова упрёка. Кирилл пересказал матери за ужином, и Марина потом полночи не спала.
– Мам, он тебя не признаёт.
– Он меня и не видел никогда толком.
– А чего он тогда тут сидит?
Марина покосилась на пса.
– Ждёт, – ответила она.
Кириллу было пятнадцать, он только что закончил восьмой класс и в деревне откровенно скучал. Однако вечером он ушёл гулять и вернулся не через час, а через три – в стружке. Он был в соседском дворе. Дед Егор дал ему стамеску и показал, как делается прорезь.
– Мам, я солнце вырезал. Кривое, но моё.
– Кирилл.
– Что?
– Мы к ним не ходим.
Сын постоял в дверях. Потом сказал очень взрослым, очень спокойным голосом:
– Ты ходи, как хочешь. А я буду.
И ушёл в комнату.
Ночью началась гроза.
Она подошла быстро, по-майски, с сухим стуком в стёкла и с ветром, который развернул на крыльце половик. Марина проснулась от того, что где-то в доме капало.
Она встала, зажгла свет – и увидела, что с потолка в кухне льёт. Не капает, а именно льёт, тонкой ровной струйкой прямо на плиту, и на полу уже стоит лужа.
Передний скат. Тот самый, старый, который никто не перекрывал.
Марина подставила таз, однако он наполнился за десять минут. Она подставила ведро, следом кастрюлю, схватила половую тряпку и сразу поняла, что толку не будет.
– Кирилл! Кирюш, вставай!
Сын выскочил в трусах и футболке, глянул на потолок и, ничего не спрашивая, полез в сапоги.
– Ты куда?!
– За дедом.
– Не смей! Три часа ночи! Ему семьдесят четыре!
Но Кирилл уже хлопнул дверью.
Дед Егор пришёл через десять минут. В плаще, в резиновых сапогах, с фонарём и с лестницей на плече. За ним шла баба Тоня с рулоном плёнки под мышкой и с термосом.
– Ты стой в сенях, – велел Егор Савельевич Марине. – Кирилл, держи лестницу. Не отходи.
– Егор Савельевич, вы куда! Там мокро!
– Знаю, что мокро.
Он лез на крышу минут пять – медленно, ощупывая каждую ступеньку. Наверху он что-то делал, стучал, тянул плёнку, придавливал её обрезком доски. Внизу метался свет фонаря, который держал Кирилл. Дождь бил в спину.
Марина стояла в сенях, кусала кулак и считала. Восемьдесят четыре секунды. Сто двадцать. Двести.
Когда он спустился, вода в кухне уже не лила, а только капала.
Баба Тоня разлила чай по крышкам термоса. Все четверо сели на кухне, где по полу расползалась лужа, и минут пять никто рта не раскрыл.
– До утра простоит, – подытожил наконец дед Егор. – Утром лист положим, у меня в сарае лежит. Я его в позапрошлом году брал, как раз на этот скат.
Марина подняла на него глаза.
– Вы шифер купили? На мой дом?
– На дом, – поправил он. – Не на твой и не на мой. На дом.
Утром на крыше уже стучали – дед Егор клал обещанный лист.
Марина дождалась, пока он спустится, и пришла к соседям с деньгами.
Она приготовила сумму – прикинула шифер, работу, три года покоса, вывоз мусора, даже собачий корм посчитала. Пять тысяч накинула сверху – за беспокойство.
Дед Егор скользнул глазами по конверту и убрал руки за спину.
– Не возьму.
– Егор Савельевич, ну это же несерьёзно.
– Несерьёзно, – согласился он. – А не возьму.
– Почему?!
– Потому что тогда получится, что я тебе работал. – Он уставился куда-то мимо неё, на свой верстак. – А я не тебе работал, Марина. Я Галине работал. Она мне сорок лет через забор огурцы подавала.
Марина всё стояла с конвертом в вытянутой руке и оттого чувствовала себя полной дурой.
Тогда вмешалась баба Тоня.
Она поставила на верстак банку с молоком, обтёрла ладони о подол и выговорила просто.
– Ты не деньгами, дочка. Ты приезжай.
– Что?
– Приезжай, говорю. Хоть на два дня. Ему ведь не платы надо. – Она кивнула на мужа. – Ему надо, чтоб не зря.
Дома Марина села на крыльцо и просидела так, наверное, час.
Потом всё же позвала сына.
– Кирилл. Иди сюда. Скажи мне честно: тебе тут как?
Сын сел рядом на ступеньку, подумал.
– Нормально. – Помолчал. – Тут интернет плохой. Но нормально.
– А если мы дом не продадим?
– А деньги?
– А не будет денег, – Марина усмехнулась. – Будет крыша, которую надо чинить, и печка, которая дымит.
Кирилл пожал плечом.
– Ну и ладно.
За калиткой поднялся Валет. Он потянулся, зевнул, прошёл во двор – первый раз за три дня – и лёг у нижней ступеньки, боком к людям.
– О, – шепнул Кирилл. – Мам, гляди.
Марина осторожно, боясь спугнуть, протянула руку и коснулась седой морды. Пёс не отодвинулся.
– Мам, а ты знаешь, на чём он спит?
Кирилл привёл её к соседской калитке и показал будку. Внутри, поверх соломы, лежало сложенное вчетверо старое драповое пальто. Мамино. То самое, в котором Галина Ивановна ходила в магазин последние лет пятнадцать.
Оно было насквозь в собачьей шерсти.
– Он его после похорон со двора утащил, – объяснил из-за забора дед Егор. – Вещи тогда разбирали, проветривали на верёвке. Он подошёл и взял. Зубами. Я забрать хотел – рычит. Ну и оставил.
Марина постояла у будки и ушла в дом, ничего не сказав.
Толику она позвонила в тот же вечер и объявила, что дом не продаёт. Толик обиделся, поворчал и попросил номер соседа – насчёт бани.
С дедом Егором договорились по-человечески, за столом, при бабе Тоне и при Кирилле, который сидел с очень серьёзным лицом и всё записывал в телефон, потому что мать велела «зафиксировать».
Егор Савельевич смотрит за домом. Косит, топит зимой раз в месяц, чтоб не отсырело, чинит по мере надобности. Огород его – что вырастил, то и взял, и это не обсуждается. Марина платит за свет и привозит материал, а он говорит, какой. Ключ от сеней у него теперь свой, отданный, а не подобранный.
– И вот ещё что, – спохватился дед Егор, когда всё уже обговорили. – Ты когда приезжаешь – ты предупреждай. Я печь протоплю, чтоб ты в холодный дом не входила.
– Хорошо.
– Без хозяина дом сирота, Марина. Хоть три раза в год, а хозяин быть должен.
Уезжали в понедельник.
Марина заперла дверь – теперь уже на один оборот – и обернулась на окно. Солнышко на новом наличнике глядело во двор, лучики врозь, серединка ямкой.
Рядом, чуть ниже и левее, был врезан ещё один кружок. Кривоватый, с неровными лучами, сделанный явно неумелой рукой.
– Это я вчера, – буркнул Кирилл, отводя глаза. – Дед разрешил.
Валет проводил их до автобусной остановки и сел на обочине.
А в июне Кирилл приедет на всё лето.
Он вылезет из автобуса с рюкзаком, в котором будут футболки, зарядка и стамеска – своя, купленная на первые заработанные, – и пойдёт по улице мимо трёх пустых домов.
У калитки поднимется Валет. Пойдёт рядом, тычась мордой в колено, и всю дорогу будет оглядываться, будто проверяет, не отстал ли.
Печка окажется протоплена.
А на верстаке у деда Егора будет лежать заготовка – доска, размеченная карандашом под наличник для второго окна.
– Долго ехал, – проворчит Егор Савельевич, не оборачиваясь. – Бери стамеску. Тут работы до августа.
Автор рассказа G.I.R
Понравилось? У нас есть длинная история — повесть «Она мне сестра». Читать все главы
ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕ
Отказалась от учёбы ради правды
Уютный уголок на MAX — читайте наши рассказы раньше других в канале @Lif_stories