Три недели мы виделись. Не то чтобы виделись — так, встречались раз в неделю, кофе да кино. А заблокировал за одну минуту. Стою в своём подъезде, между этажами, и не понимаю: что должно было случиться в человеке, чтобы он вот так, одним пальцем, стёр меня насовсем. За что.
Я даже не сразу это придумала — что напишу здесь. Просто третий день хожу с одной мыслью, и она у меня внутри, как заноза: я сама всё сломала. Взяла и сломала.
Мне тридцать. Не восемнадцать, когда простительно рыдать из-за того, что «он не позвонил». Тридцать. Работаю, снимаю однушку в спальном районе Тулы, живу тихо, себя знаю.
И вот стою в подъезде своём, куртку ещё не сняла, сумка на плече оттягивает, а в руке телефон. И на экране — этот серый прочерк вместо имени.
Заблокировал.
Соседка снизу мимо прошла, с пакетами, кивнула. Я кивнула в ответ. Улыбнулась даже. А сама всё смотрю на телефон, будто он сейчас передумает.
Не передумал.
Познакомились мы три недели назад. Обычно — на сайте знакомств, где сейчас все знакомятся. Анкета у него была короткая, без пафоса: одно фото, где он щурится на солнце, и пара строк. Тридцать шесть лет.
Работает, чем — не помню уже, что-то техническое. Написал первым он. Ну, думаю, живой человек, не бот, не альфонс — уже хорошо.
Разговорились. Легко так пошло, я сразу его понимала — с полуслова. Есть же люди, с которыми не надо ничего объяснять. Мне казалось, он такой.
Первую неделю мы просто переписывались. Я специально держала дистанцию — не хотела прилипнуть, не хотела заваливать сообщениями. У обоих работа, пятидневка. Списывались вечерами, голосовые слал иногда — короткие, деловые. Я их по три раза переслушивала.
Хотя вот что. Сейчас вспоминаю — а утром он ни разу не написал первым. Ни разу. Всегда я: «доброе утро», а он потом, к обеду ближе.
Я думала — скромный, занятой, не из тех, кто с самого пробуждения в телефон лезет. Мне это даже нравилось. Не навязчивый.
Первый раз встретились в кафе. Он опоздал минут на десять, извинился, кофе взял, расплатился с телефона — навёл на квадратик на столе, пиликнуло. Посидели час. Хорошо было, легко.
Потом ещё раз в кино сходили. Он не то чтобы ухаживал красиво — цветов не дарил, ресторанов не водил. Приезжал просто кофе попить, полчаса поговорить и обратно. Я не обижалась.
Думала — вот и славно, без этих театральных ухаживаний, по-взрослому, по-настоящему.
«Свои» люди
На второй неделе он позвал меня к друзьям. Компания на даче собиралась, шашлыки. И он говорит — поедем, познакомлю.
Я, дура, чуть не расплакалась от радости. К друзьям же не всякую ведут. Это же значит — серьёзно, это же значит — «моя».
Приехали. Ребята хорошие, простые. Жёны их со мной сразу защебетали — про работу, про то да сё. Меня приняли. Я весь вечер летала.
И только одну штуку я тогда пропустила мимо. Когда прощались, кто-то из его друзей и спросил: «Ну что, теперь на праздники все вместе куда-нибудь махнём?» А Вадим — плечами дёрнул, усмехнулся в сторону, шампур в мангал сунул и заговорил про угли. Не ответил. Ни «да», ни «посмотрим». Просто плечи и смех в сторону.
Я тогда не придала значения. Мало ли, человек не любит загадывать. Домой он меня в тот вечер отвёз. У подъезда попрощались тепло.
Я поднималась к себе и думала — вот оно, начинается настоящее. Наивная.
Вторник
А теперь то, из-за чего я себя грызу третий день.
Во вторник мы виделись коротко. Я попросила, чтобы он забрал меня — так, между делом, вырвалось. Мол, ты же на машине, подхвати. Он подхватил.
Проехались, поговорили минут двадцать, он высадил и уехал. Ничего особенного.
А в четверг, к вечеру уже, созвонились. И я слышу в трубке:
— Слушай, у меня завтра командировка. Рано вставать.
Я не сразу поняла. Какая командировка? Про встречу — ни слова. Ни «давай в выходные», ни «вернусь — увидимся». Просто: командировка, рано вставать.
А я весь день на работе провозилась, устала как собака, начальница нервы помотала. И я вдруг посчитала — два дня же не виделись. Два дня. Соскучилась. Слова сами полезли, я и удержать их не успела.
— А может, приедешь хоть на полчасика? — говорю. — Я же знаю, ты рано спать не ложишься.
Молчание в трубке.
— Марин, ну командировка же. Утром вставать.
— Да я поняла, поняла. Просто соскучилась, — говорю. А обида уже к горлу подкатывает, и не остановиться. — Ладно. Всё. Больше не буду проситься, чтобы ты приезжал. Раз так.
Сказала — и сама испугалась. Зачем? Зачем я это сказала?
Он что-то ответил, коротко, ровно. Попрощались. Трубку положила — и полночи не спала. Думала: ну что ты за человек, Марина.
Он устал, командировка, а ты со своими «приедь на полчасика». Взрослая баба, а ведёшь себя как школьница.
Утром написала. Извинилась. «Прости, я вчера была не права, устала, наговорила лишнего. У каждого своя жизнь, всё понимаю».
Тишина.
День прошёл — тишина. Я и так, и сяк. «Как командировка? Долетел нормально?» Ничего.
Стоит серая птичка под сообщением — не доставлено. Странно, думаю. Может, связи нет там, куда уехал.
Как я себя уговаривала
Одно оправдание я гладила и лелеяла: я сама виновата. Сказала лишнее — вот он и притих. Не заблокировал ещё, нет, — просто дал остыть. Оба остынем — помиримся. Это же не ссора даже, рябь на воде.
И вот в субботу я, вместо того чтобы сидеть сложа руки, пошла готовиться к его возвращению. Как дура — к возвращению того, кто мне двое суток не отвечал.
У него телефон вечно на нуле — я запомнила, у него зарядка своя, особенная, тонкая такая, не как у всех. Он в машине жаловался, что дома посеял, всё с работы таскает. И я зашла в салон связи у остановки и купила ему такую. Специально уточняла у продавца, под его модель.
Отдала свои, положила в пакетик — пусть, думаю, приедет, а у меня для него дома зарядка лежит. Мелочь, а приятно.
Иду с этим пакетиком через двор. Скамейки у подъезда, соседские бабки семечки лущат, одна мне: «Дочк, чего смурная? Поругалась?» — «Жду просто», — говорю. А сама достаю телефон — в сотый раз, руки сами.
Открываю приложение, то самое, где мы познакомились. Просто взглянуть на его анкету, на фото, где щурится.
А под фотографией — зелёная точка. «В сети».
Прямо сейчас. В эту минуту. Пока я тут с пакетиком для него стою.
Значит, никакой глухой командировки без связи. Есть связь. Есть телефон в руке. Есть время листать анкеты. Нет только меня — мне серые птички, ему зелёная точка.
Я стояла с этим пакетиком, и он вдруг стал тяжёлый, как кирпич. Дошла до мусорных баков за домом и бросила его туда. Зарядку. Прямо в пакетике, не разворачивая. Он глухо стукнул о край бака и упал внутрь.
Бабки на скамейке даже головы повернули.
Домой поднялась — и не спала опять. Только теперь уже не «зачем я сказала лишнее». А тихое, сосущее: а вдруг дело вообще не во мне.
Подъезд
А вчера вечером иду домой. Захожу в подъезд — он у нас старый, лампочка на площадке мигает, вечно перегорает, пахнет чужим ужином из-за дверей. Батарея у стены гудит.
Встала между этажами, куртку не сняла, открыла чат. Хотела ещё раз написать. Что-нибудь тёплое, чтобы растопить.
А там — вместо строчки для сообщения серое поле и надпись. «Вы не можете писать этому пользователю».
Заблокировал.
Я это слово по буквам прочитала. Раз. Другой. Будто по-китайски.
Стою, за перила держусь, а перила холодные, крашеные много раз, шершавые под ладонью. Батарея гудит. Сверху кто-то дверью хлопнул, собака залаяла.
А я стою — тридцать лет, взрослая женщина, — и не могу с места сдвинуться. Как будто меня саму заблокировали. Из жизни.
Пальцем в это серое поле тыкаю — оно не отвечает. И я, вместо того чтобы просто убрать телефон, начала печатать. В пустоту. Зная, что не уйдёт.
«За что? Я же извинилась. Объясни хоть». Печатаю, стираю, снова печатаю.
И — жму отправить. Раз, другой, третий. Красный кружочек с восклицательным знаком. Не отправлено.
Не отправлено. Не отправлено.
И тогда я это сделала. Не горжусь. Взяла и написала ему на почту — адрес когда-то мелькал в анкете. Целое письмо, ночью, на три экрана: и «прости», и «объясни», и «неужели из-за одной фразы».
Отправила. Утром перечитала — щёки горели. Как будто голая на площадь вышла.
Ответа, конечно, не было.
Обед в понедельник
А поняла я всё в понедельник. За обедом, в каморке за цехом, где мы едим. Чайник, микроволновка, стол клеёнкой застелен.
Наша нормировщица про свою племянницу рассказывала — та тоже одна, тоже на сайтах сидит. Пожаловалась, что племянницу опять кто-то бросил, месяц поводил и растворился. И обронила, между делом, крышку с контейнера сдирая:
— Да он и не собирался ничего. Ему повстречаться приятно, а как ты чего-то захотела — так он и рад соскочить. Ещё и спасибо тебе, что первая напряглась. Повод дала.
Повод дала.
Я жевать перестала. И вдруг увидела не её племянницу — увидела мангал на той даче. Плечи Вадима, дёрнувшиеся вверх. Смех в сторону. Как он шампур в угли сунул, лишь бы не отвечать на «на праздники все вместе».
Не ответил тогда не потому, что не любит загадывать. А потому, что не собирался быть на этих праздниках со мной. Уже тогда, на второй неделе, знал: дальше — никуда. А я решила, что меня «своим» показывают.
И дальше всё само сложилось, будто кто свет включил в комнате, где я на ощупь ходила.
Он ведь и по-прежнему не менялся. Как в первую неделю не писал утром первым — так и после вторника не написал первым ни разу. Это я в четверг позвонила. Не он.
Он только ответил. Про встречу — сам не заикнулся. Командировка, рано вставать.
Он отдалялся ещё до моей фразы. До обиды. До всего. Он вообще никогда и не приближался — держал ровно ту длину, чтоб я не ушла, и ни на шаг ближе.
Моя дурацкая просьба «приедь на полчасика» ничего не разрушила — потому что нечего было разрушать. Он уже уходил. Тихо, по стеночке. А я сама напряглась первая, сама повод дала.
И он его подобрал с облегчением. Заблокировал — чтобы даже объясняться не пришлось. Не было у него передо мной никаких обязательств. Он их и не брал.
Ни разу.
Три недели. Кофе да кино по минимуму. Ни одного «доброго утра» первым. Ни одного плана дальше следующей субботы.
Друзьям показал — как вещь на полке, вот, есть у меня. И убрал.
Я сидела с вилкой в руке и — знаете, что странно? Мне полегчало.
Не потому, что он оказался таким. А потому, что я — не такая. Это не я разрушила. Мне три дня казалось, что во мне поломка, что я отпугнула, что я слишком, что я никому.
А оказалось — я нормальная. Я хотела чаще видеть человека, которого пустила в свою жизнь. Это не преступление. Это как раз то, как должно быть.
А вот тот, кто от такого желания бежит, зажав уши, — это уже его дело. Не моё.
После
Домой в тот вечер я поднималась к себе не спеша, куртку не расстёгивая. На площадке между этажами лампочка так же мигала, батарея гудела. Всё то же самое. Только я другая.
Достала телефон. То письмо ночное, с почты, — нашла в отправленных. Перечитала первую строчку: «За что ты так со мной?» И удалила. Насовсем, из корзины тоже. Чтобы и следа.
А потом зашла в приложение. В то самое. Хотела сначала анкету снести — сгоряча. А палец завис.
И я не снесла. Наоборот — фотографию поменяла. Новую поставила, где я смеюсь по-настоящему, не «для анкеты». И в графе «что ищу» дописала одну строчку.
Раньше стеснялась. А теперь — прямо: «Того, кто хочет видеться чаще, а не реже».
Пусть читают. Кому не по размеру — проходят мимо. Меньше работы.
Соседка снизу поднималась с пакетами, встретились на лестнице.
— Что-то ты сияешь сегодня, — говорит.
— Да так, — говорю. — Мусор вынесла.
Она не поняла про какой мусор. А я поняла.
Зашла к себе. Куртку сняла — впервые за три дня повесила спокойно, не бросила комом на стул. Чайник поставила. И спать легла рано, без телефона под подушкой. Уснула сразу, как в детстве.
А Вадим — что Вадим. Пусть себе едет в свою командировку, которой не было. Их же там, таких, целая колода на этих сайтах — которые водят к друзьям, а сами уже стоят одной ногой за дверью. А я осталась.
Со своим желанием видеть человека чаще, а не реже. И знаете — это не то, чего надо стыдиться.
Это то, за что однажды кто-то будет держаться руками.