Я поднялась на четвёртый этаж с чехлом на плече и пакетом, в котором перекатывалась коробка со шпильками. Дверь оказалась не заперта.
На кухне горел свет. Рита стояла у моей плиты в моём фартуке и переливала суп из кастрюли в банку.
— О, явилась, — сказала она. — Я тут немножко порядок навела. У тебя в шкафу крупа с прошлого года стоит, я выкинула.
Я повесила чехол на дверь. Три платья старшей группы, все с оторванной бахромой, надо было перешить до субботы.
— Рит, а суп зачем в банку?
— Так он у тебя третий день. Я Гоше в контейнер отолью, у нас дома пусто. Ты же не обеднеешь.
Из комнаты Киры доносился мультик. Слава сидел на балконе с телефоном, дверь была прикрыта.
— Слав, — позвала я.
Он поднял руку, показал, что говорит по работе, и отвернулся к стеклу.
Рита завинтила крышку и вытерла руки о мой фартук.
— Ты во сколько сегодня освободилась?
— В полдесятого.
— Ужас какой. Я в четыре встаю, в шесть уже у печей. И то домой к трём прихожу. — Она поставила банку в пакет. — Вот я не понимаю, чего вы так носитесь с этими танцами. Ну попрыгали дети, ну ладно.
Кира вышла в коридор в тренировочной юбке, с расплетённой косой.
— Мам, Гоша мою колонку уронил.
— Не уронил, а поставил, — сказала Рита. — Ты вечно на него. Ребёнку семь лет.
Кира посмотрела на меня. Я слышала, как на балконе Слава засмеялся кому-то в трубку.
***
Утром у меня было три группы подряд. Малыши, потом средние, потом пары.
Я сидела на полу перед зеркалом и натирала подошвы Стасовых туфель, потому что мальчик тринадцати лет считает, что замша сама себя не испортит. Кира разминалась у станка. Люда, наш администратор, принесла список на выездной турнир.
— Анжел, у Полины оплата так и не прошла.
— Я за неё внесла. В четверг верну.
Люда посмотрела на меня поверх очков и ничего не сказала.
В час позвонила Рита.
— Ты Полинку в три заберёшь? У меня смена.
— Рит, у меня в три пары.
— Ну она посидит у тебя в зале. Она тихая.
Полина сидела в зале до восьми. Потом я отвезла её домой, потому что Рита задержалась, а потом вернулась и досидела с Кирой над платьем — мы нашивали камни на лиф, по одному, клеем и ниткой, чтобы не отлетели на паркете. Кира клеила криво и злилась. Я переклеивала. Мы легли в час.
Это платье она заработала сама: полгода без пропусков, чтобы я согласилась шить новое.
***
Через неделю Рита пришла, когда меня не было, и взяла платье.
Я узнала об этом вечером, когда Кира открыла шкаф.
— Мам, оно где?
Рита ответила по телефону спокойно:
— У Полины утренник был. Ей нужно было нарядное. Я завтра занесу.
— Рит, это турнирное платье. Оно не нарядное, оно рабочее.
— Ой, ну не начинай. Ткань и ткань.
Она занесла его через два дня. На подоле не хватало куска бахромы, а по светлому шифону шла синяя полоса от ручки — Полина сидела за партой в платье, потому что утренник был в школе.
Кира держала его на вытянутых руках и не плакала, а стояла и смотрела.
— Я его полгода ждала.
— Отстирается, — сказала Рита из коридора, надевая куртку. — Подумаешь, тряпка. У тебя мать швея, зашьёт.
— Я не швея, — сказала я.
— Тем более.
Дверь закрылась. Слава вышел из кухни с чашкой.
— Ань, ну ты чего. Она же не со зла.
— Слав, у неё наш ключ.
— Так она цветы поливала, когда мы в Анапу ездили.
— Это было в позапрошлом августе.
Он поставил чашку и пошёл в комнату включать телевизор.
Синюю полосу я вывела наполовину. Остальное закрыла новой бахромой, перешив весь подол. Три вечера.
***
В субботу был день рождения у Тамары Ивановны, свекрови. Не юбилей, обычный, но стол накрыли на двенадцать человек, и салаты резала я, потому что «у тебя рука лёгкая».
За столом Рита взяла слово раньше всех.
— Мам, у тебя же в мае шестьдесят пять. Мы сюрприз готовим. Танец. Все внуки и мы с Славкой.
Тамара Ивановна расцвела. Гости захлопали.
— А ставить кто будет? — спросил муж Ритиной кумы.
— Ну как кто. — Рита кивнула на меня вилкой. — У нас же своя. Ей это раз плюнуть.
— Рит, — сказала я, — в мае турниры. Я три выходных занята.
— Так ты приходи после. Тебе же не мешки таскать. — Она обвела глазами стол и засмеялась. — Я вот на ногах с четырёх, у печей. А тут — ногами дрыгать, это же не работа.
За столом посмеялись. Тамара Ивановна сказала: «Ритка, ну ты скажешь». Слава подвинул к себе селёдку и стал выбирать оттуда лук.
Кира отложила вилку.
— Мама за Полину взнос заплатила. Четыре тысячи. И возит её. И зал ей отдельно открывает.
Стало тихо. Рита порозовела шеей.
— Кира, — сказала Тамара Ивановна, — старших не перебивают.
— Я не перебиваю. Я говорю.
— Вот, — Рита развела руками. — Видали? Тринадцать лет, а рот не закрывается. Это всё от свободного воспитания.
Я положила руку Кире на колено под столом. Она замолчала. Слава так и не поднял головы.
Всю дорогу домой мы молчали втроём. В лифте Кира сказала:
— Пап, ты почему ничего не сказал?
— А что там говорить, — ответил он. — Тётя Рита пошутила.
***
Во вторник я задержалась: у младшей группы был открытый урок, потом родители, потом я мыла зеркала, потому что уборщица заболела.
Домой пришла в половине десятого. Открыла дверь своим ключом и не успела снять чехол с плеча.
В конце коридора стояла Рита. Спиной ко мне. Кира была прижата к косяку своей комнаты, и коса у неё уходила куда-то Рите в кулак — намотанная в два оборота у самого затылка, так что голова была задрана.
Рита говорила ей в затылок, тихо, почти без голоса:
— Ещё раз рот откроешь на брата — я тебе его сама закрою. Поняла? Не смей мне тут огрызаться.
Гоша в комнате смотрел мультик. Из кухни пахло подгоревшим.
Я не помню, как оказалась рядом. Помню, что чехол упал на пол вместе с платьями.
— Отпусти.
Рита разжала кулак и повернулась. Кира отшатнулась к стене и схватилась за голову обеими руками.
— Ой, ну начинается, — сказала Рита. — Я её за косу поправила. Она на Гошку с кулаками кинулась.
— Он в моих туфлях по кухне бегал! — Кира почти закричала. — Замша! Он в них на балкон выходил!
— Туфли, — Рита фыркнула. — Это ботинки за две тысячи, я узнавала.
— Одиннадцать. И их натирают, а не мочат.
Я подняла с пола чехол и положила на тумбу.
— Рита, забирай Гошу и иди домой.
— Я, между прочим, суп ему грела, пока твоя дочь орала.
— Ты грела суп на моей плите. Иди домой.
Она смотрела на меня секунды три, потом крикнула в комнату: «Гоша, куртку!» — и стала обуваться, роняя ложку для обуви.
— Слава знает, что у тебя дочь взрослым хамит?
— Слава знает, что ты ребёнка за волосы держала.
— Господи, за косу! За косу, Анжела! Меня отец ремнём, и ничего, человеком выросла.
Она застегнула Гоше куртку, взяла его за руку и в дверях обернулась.
— Ты ещё прощения просить будешь.
***
Слава приехал в одиннадцать.
Кира к тому времени сидела на кровати и расчёсывалась сама. Я подошла с гребнем, и она отодвинулась.
— Я сама.
Я поставила гребень на полку и вышла.
Славе я рассказала на кухне, стоя. Он сел, потёр лицо ладонями.
— Ну, Ритка вспыльчивая. Она с четырёх утра.
— Слав.
— Что «Слав»? Я ей что, руки свяжу? Она моя сестра.
— Она держала Киру за волосы у двери в её комнату.
Он молчал долго, потом сказал, что поговорит. Я спросила когда. Он сказал, что на неделе.
Я взяла с крючка связку, на которой висел наш запасной ключ, отцепила его и положила на стол перед ним.
— Отдай ей. Пусть звонит.
— Ань, это же перебор. Мать что скажет?
— Тогда я сама отвезу.
Он взял ключ и сунул в карман куртки. Я легла и до трёх слушала, как он ходит по коридору.
Ключ он не отвёз ни в среду, ни в четверг. В пятницу я поехала в кондитерский цех к концу смены, дождалась Риту у проходной и отдала ключ ей в руку.
Она посмотрела на него, потом на меня.
— Это что?
— Это ключ. Приходи, когда позвонишь и я скажу «приходи».
— Я двадцать лет в этот дом хожу.
— В этот дом — семь. Мы его семь лет назад купили.
Она сжала ключ в кулаке.
— Ну, попомни. Мать всё узнает.
***
Мать узнала в тот же вечер.
Тамара Ивановна звонила мне трижды. Первый раз — с обидой, второй — со слезами, третий — уже спокойно, объясняя, что в семье бывает всякое и что Рите тяжело, а Кира действительно выросла резкая.
— Тамара Ивановна, она держала её за косу.
— Так пусть не грубит взрослым. Я тебе как мать говорю: девочку упустите.
Про май она сказала отдельно, в конце:
— Ты про танец не забудь. Рита уже музыку выбрала.
Я сказала, что танца не будет.
— В смысле?
— В прямом. Я в мае занята.
Она положила трубку.
Дальше пошло по кругу. Рита писала Славе, Слава заходил в комнату и говорил: «Ань, ну она извинилась вроде». Я спрашивала, кому. Он не отвечал.
В апреле Рита позвонила мне сама — деловым голосом, будто ничего не было.
— Полинку в среду и в пятницу заберёшь? Я в ночь выхожу.
— Нет.
— Как нет?
— Я больше не забираю детей из школы.
— Ты же всё равно мимо едешь.
— Я мимо не еду. Я оттуда еду в зал.
Она бросила трубку. Через два дня написала: «взнос за Полину верну с зарплаты». Не вернула. Полину она перевела в частную студию у дома, где брали за месяц столько же, сколько у нас за полгода, и в июне забрала — Полина сказала, что там скучно.
***
Юбилей был в мае, в кафе на девятнадцать человек.
Мы приехали втроём. Я поставила на стол коробку с сервизом, поцеловала Тамару Ивановну, села с краю.
После горячего Рита встала и объявила сюрприз.
Она выстроила пятерых внуков перед столами, включила музыку с телефона, поставила его на подоконник и стала показывать: шаг вправо, шаг влево, поворот, руки вверх.
Гоша повернулся не туда и врезался в двоюродного брата. Полина встала и не пошла вообще. Младшая, четырёхлетняя, села на пол посреди зала. Музыка играла три минуты сорок секунд, и все три минуты сорок секунд Рита шипела: «Да куда ты? Да направо! Гоша!»
Гости хлопали, когда закончилось.
Тамара Ивановна сидела с прямой спиной и улыбалась в стол.
Рита подошла ко мне, когда я застёгивала сумку.
— Ань. Ну поставь ты им нормально. Тебе пятнадцать минут. Один раз показать — и всё.
Кира рядом со мной перестала жевать.
— Пятнадцать минут — это чтобы построить, — сказала я. — Дальше три недели по два раза. Это работа, Рит.
— Так я и говорю, тебе-то что. Ты же не мешки таскаешь.
— Не таскаю. — Я взяла сумку. — Я, по-твоему, ногами дрыгаю. Само как-нибудь.
Я сказала это негромко, без всякого удовольствия, и пошла к вешалке. Кира встала следом. Слава остался ещё на полчаса и приехал домой на такси.
***
Через две недели он поехал к матери один.
Вернулся поздно, зашёл на кухню и сказал:
— Я сказал Ритке, что без звонка к нам больше не приходят. И матери сказал.
Я мыла форму в тазу, потому что стиральная опять текла.
— Спасибо.
— Ты не рада, что ли?
— Рада.
Кира стояла в дверях и слышала. Она сказала: «Угу», взяла воду и ушла к себе.
Он до сих пор не понимает, за что она с ним коротко. Он ведь сказал. Он ведь отдал ключ, пусть не сразу.
С Ритой мы виделись в августе, на поминках дальней родни: поздоровались, сели через два стула. Она рассказывала соседке, как тяжело одной с двумя. Соседка кивала. Я тоже кивала — потому что это правда, ей действительно тяжело.
Полина ходит в бассейн. Гоша пошёл в первый класс. Тамара Ивановна звонит Славе и передаёт мне привет через него.
А в сентябре, перед первым выездным турниром, Кира села передо мной на пол спиной, как раньше, и подала через плечо расчёску, резинку и сетку.
Я заплела. Свернула гульку, воткнула шпильки — семь штук по кругу, как она любит, чтобы не тянуло у висков. Платье с перешитым подолом висело на двери в чехле, синей полосы на нём уже не видно, если не знать, где искать.
Слава возил нас на турнир и стоял у бортика все шесть заходов.
Он и правда сказал сестре. Только через две недели.