Лена вошла в офис в половине седьмого, когда я уже собрала стопку маршрутных листов на завтра и обводила в блокноте дату доплаты: пятнадцатое, до двенадцати. Ручка продавила бумагу на два листа вниз.
— Свет, мы к тебе, — сказала Лена и села в клиентское кресло. — Нам Турцию надо. Четверых. Двадцать шестого.
Артём остался у двери, крутил в пальцах ключи от машины и смотрел на стенд с горящими предложениями.
— Двадцать шестого август, — сказала я. — Это дорого. Давай посмотрю, что есть.
Оксана за вторым столом перестала печатать. Она у меня работает четвёртый год и всегда перестаёт печатать, когда приходит моя родня.
Я открыла поиск, прогнала три отеля, нашла нормальный вариант с приличным пляжем. Назвала цену.
— Ты чего? — Лена подняла брови. — Это по прайсу. А по-родственному?
— По-родственному я тебе комиссию свою отдам. Это всё, что моё. Остальное не мои деньги, это отель и перевозчик.
— Ой, ну не рассказывай. У вас там накрутка на накрутке. — Лена достала телефон, посмотрела в него и убрала. — Ты нам сделай, а мы потом.
— Что потом?
— Отдадим потом. Свет, ну ты чего как с улицы человек. Ты у нас на готовом живёшь, могла бы и не считать каждую копейку.
Оксана начала очень аккуратно складывать бланки в стопку, хотя стопка была ровная.
Я поставила бронь. Внесла первый платёж со своей карты, потому что у Лены с собой было девять тысяч. Написала на маршрутном листе от руки: доплата пятнадцатого, до двенадцати, иначе бронь снимается. Отдала лист Лене. Лена сложила его вчетверо и сунула в сумку, не читая.
— Вот и умница, — сказала она. — А папе на юбилей ты банкет-то уже заказала?
***
Дома Паша разогревал себе котлеты и заодно рассказывал, как у них на объекте перепутали кабель.
— Твоя сестра сегодня приходила, — сказала я.
— Ага, она писала.
— Она при Оксане сказала, что я живу на готовом.
Паша поставил тарелку на стол, сел, взял вилку.
— Ну она же не со зла.
— Паша.
— Свет, у отца юбилей через неделю. Семьдесят лет. Давай не сейчас, а?
Я стояла у раковины и держала в руках его кружку, которую уже вымыла и почему-то никак не могла поставить в сушилку. У нас была договорённость, негласная и стыдная: до Нового года не ссориться из-за родни, потому что Новый год, до майских не ссориться, потому что дача, до августа не ссориться, потому что юбилей.
— Хорошо, — сказала я. — Не сейчас.
Он доел, отнёс тарелку, приобнял меня сзади за плечи и ушёл смотреть матч. Я домыла посуду и села за ноутбук считать банкет.
***
В четверг я приехала домой в обед, забрать забытые ваучеры, и застала на кухне свекровь. Нина Фёдоровна стояла на табуретке и снимала с окна мои шторы.
— Нина Фёдоровна.
— А, Светочка. Ты чего среди дня?
— Я за бумагами. Что вы делаете?
— Стираю. Они у тебя серые уже, а к юбилею гости придут. — Она сняла последний крючок и слезла с табуретки, держа ткань на весу. — И потом, я тебе сколько раз говорила: белое на юг нельзя, выгорает.
— Гости придут в ресторан, а не сюда.
— Ну кто-то и сюда зайдёт. — Она сложила шторы на стол, поверх моих папок. — Витя вон хочет показать, как вы тут устроились. Он же ремонт помнит, какой тут был при бабушке.
Ремонт делала я. Кухню, окна, ванную, полы в двух комнатах. Шесть лет назад мы въехали в квартиру, где линолеум был подклеен скотчем, и первые полгода я мыла посуду в тазу, потому что мойка текла. Но с определённого момента в этой семье считается, что квартира сама по себе такая.
— Ключ вы от Паши брали? — спросила я.
— У меня свой. — Она сказала это спокойно, как говорят о погоде. — Дом-то наш, Светочка.
Я взяла папку из-под штор, стряхнула с неё нитку и поехала обратно в офис.
Слово «приживалка» я впервые услышала год назад, на новоселье у Лены. Мы привезли им микроволновку и деньги в конверте. Гости расселись, свекровь разливала компот и рассказывала соседке: вот Леночка, всё сама, с мужем, с ипотекой, не то что некоторые — пришли на готовое и живут приживалками. Она не показала на меня пальцем. Ей и не надо было: за столом на готовом жил ровно один человек, и все посмотрели куда надо.
Я тогда доела салат и помогла убрать со стола.
***
Юбилей организовывала я. Это никто не обсуждал: у Светы же турфирма, ей это раз плюнуть.
Ресторан на тридцать два человека, зал с окнами во двор. Меню я согласовывала с Ниной Фёдоровной три раза, потому что сначала не было холодца, потом холодец был не тот. Тётю Валю и ещё четверых из Воронежа надо было привезти: я взяла микроавтобус со знакомым водителем, договорилась на нормальную цену. Гостиница на две ночи, четыре номера. Торт с цифрами. Ведущая, которую я нашла через клиентку.
Всё это я оплатила. Часть с личной карты, часть с карты фирмы, потому что так было быстрее, а потом бухгалтер попросила меня свести расходы и разделить, где моё, а где рабочее.
За три дня до юбилея Лена написала в семейный чат:
«Ребят, подарок папе от детей — путёвка в санаторий, Кисловодск, 10 дней. Скидываемся по двадцать».
Ваучер уже лежал у меня в сумке. Я оформила его неделю назад, полностью, и написала об этом Лене отдельно. Двадцать тысяч от неё пришли на следующий день. От Артёма — ничего. От Паши — ничего, потому что мы с Пашей это и есть один кошелёк, а кошелёк это я.
В чате тётя Валя написала: «Молодцы, дети!»
Я поставила лайк.
***
Четырнадцатого августа в пять вечера зал был готов. Я приехала за час, проверила рассадку, отдала ведущей список тостов, забрала у администратора счёт и сунула его в сумку, к распечатке расходов, которую распечатала утром на офисном принтере — восемь строк, суммы, даты, потому что бухгалтеру завтра сдавать.
Виктор Степанович вошёл в зал в новом пиджаке, с орденской планкой отца на лацкане. Он у нас человек уважаемый: сорок лет на заводе, потом мастером в училище, его помнят полгорода. Он обошёл столы, пожал руки, посмотрел на меня и сказал:
— Салфетки бы поплотнее.
— Учту, — сказала я.
Первые два часа было хорошо. Тётя Валя расцеловала меня в обе щеки и сказала, что автобус был мягкий и в гостинице дали чайник. Борис Аркадьевич, друг свёкра со времён завода, рассказал историю про то, как они вдвоём выносили с проходной запчасть от «Жигулей». Паша сидел справа от меня, ел, смеялся, положил руку мне на колено.
Потом ведущая передала микрофон Виктору Степановичу — ответное слово.
Он говорил долго и неплохо. Про завод, про то, что руки — это главное. Про то, что у него двое детей и он никого не обидел.
— Лене мы с матерью решили квартиру переписать, — сказал он в микрофон. — Ту, бабушкину, где Пашка сейчас. Пашка у меня мужик, он себе заработает. А Ленка с Артёмом ипотеку тянут, им нужнее.
За столом стало тихо не сразу. Сначала кто-то ещё жевал.
Паша рядом со мной перестал держать вилку. Я смотрела на скатерть, на пятнышко от свёклы возле его тарелки, и думала: ладно. Это его квартира, его право, и я не собираюсь спорить про бумаги.
А Виктор Степанович поднял рюмку и добавил:
— Чего вы притихли-то? Я же не выгоняю никого. Пусть живут. У нас приживалка тихая, спокойная, я на неё не жалуюсь.
Кто-то засмеялся. Тётя Валя не засмеялась, она посмотрела на меня, потом на Пашу.
И Паша поднял бокал.
Не первым. Не резко. Он поднял его вместе со всеми, потому что тост, потому что отец, потому что семьдесят лет, и чокнулся с Артёмом через стол.
***
Я взяла сумку и встала.
Не ушла — подошла к ведущей и попросила микрофон. Она отдала, не поняв.
— Виктор Степанович, — сказала я. — С юбилеем вас. Подарок ваш от детей вот, тут ваучер, десять дней, второе сентября заезд.
Я положила конверт на стол перед ним.
— А вторая бумажка вам просто так, посмотреть. Я её для бухгалтера печатала.
И я развернула распечатку.
— Зал — восемьдесят шесть тысяч. Оплачено четвёртого августа, с моей карты. Автобус из Воронежа и обратно — двадцать две. Гостиница, четыре номера, две ночи — тридцать одна. Торт — семь. Ведущая — пятнадцать. Санаторий — сто шесть, из них двадцать прислала Лена.
В зале было очень тихо. Микрофон немного фонил.
— Это только сегодняшнее, — сказала я. — Прошлое я не считала.
— Ты чего это устроила? — Виктор Степанович отставил рюмку. — При людях.
— При людях меня и назвали.
— Так это ж любя!
— Свет, положи бумагу, — сказала Нина Фёдоровна. — Мы тебя в семью приняли, а ты чеками тычешь.
— Мам, она сейчас счёт выставит, — Лена засмеялась, но смех не подхватили. — Свет, ты серьёзно? Ты нам сейчас за холодец предъявляешь?
— Я ни за что не предъявляю. Я не прошу денег. Ни рубля.
— А чего тогда? — Виктор Степанович развернулся ко мне всем корпусом. — Ну оплатила. Ты ж туристка, тебе всё равно везде скидки дают. Тебе это ничего не стоит.
Вот тут я и поняла, за что цеплялась шесть лет. Не за квартиру.
— Скидки мне дают, потому что я за них четырнадцать лет плачу оборотом, — сказала я. — Я приехала сюда в двадцать два года, снимала комнату у женщины с двумя котами, разносила ваучеры по офисам за полторы тысячи в день. Автобус ваш стоил двадцать две тысячи, и стоил бы двадцать восемь, если бы я не звонила водителю в одиннадцать вечера.
Борис Аркадьевич кашлянул и спросил громко, в свою тарелку и одновременно всему залу:
— Вить. А стол-то нам кто накрыл, получается?
Виктор Степанович не ответил.
— Светочка, — тётя Валя привстала. — А гостиницу нам тоже ты? Ты ж сказала, Витя оплатил.
— Я сказала, что всё оплачено. Это правда.
Я сложила распечатку пополам и положила её рядом с конвертом.
— Ваучер остаётся, отдыхайте. Стол оплачен, гуляйте до одиннадцати, за зал внесено до одиннадцати. С понедельника фирма работает со всеми одинаково: прайс, предоплата, договор. Лен, — я повернулась к ней, — доплата за твою Турцию завтра до двенадцати. Я её вносить не буду. Позвони мне до одиннадцати, я скажу, куда переводить, если успеете.
— У нас нет таких денег до завтра, — сказала Лена.
— Знаю.
Я взяла сумку и пошла к выходу. Паша не встал. Он сидел и смотрел на своего отца, а отец смотрел на конверт.
В гардеробе никого не было. Я сама сняла с плечиков плащ, потому что август у нас августом, а вечером восемь градусов, и вышла на улицу.
***
Паша приехал в двенадцатом часу.
Я сидела на кухне, где не было штор, потому что они до сих пор лежали у свекрови постиранные и неповешенные.
— Зачем при всех-то? — сказал он от дверей.
Я думала, что после такого дня меня уже ничем не проймёшь, и ошиблась.
— А назвали меня как, при всех или дома?
— Ну отец такой человек, ты же знаешь. Он и меня всю жизнь. Что теперь.
— Ты бокал поднял.
— Я не расслышал, Свет. Там гремело, ведущая эта. Я думал, он просто тост говорит.
— Ты чокнулся с Артёмом.
Он снял ботинки, прошёл, налил себе воды и выпил стоя, у окна.
— Всё равно не надо было при людях, — сказал он. — Теперь весь Воронеж знает.
— Теперь весь Воронеж знает, кто платил, — сказала я. — Раньше знали, кто приживалка.
Он поставил стакан в мойку и ушёл в комнату.
***
Лена не позвонила ни в одиннадцать, ни в двенадцать. В двенадцать ноль семь система сняла бронь, и деньги, которые я внесла первым платежом, ушли в штраф перевозчику. Двадцать одна тысяча. Я не стала их ни у кого просить.
В час дня она написала мне: «Ты довольна?»
Я не ответила. В два написала ещё раз, длинно, про то, что я разрушила отца в его юбилей, что у него давление и что мама пила корвалол. В четыре — что путёвку они всё равно возьмут в другом агентстве. Взяли, кстати, через неделю, дороже на сорок с лишним, я видела у конкурентов такой же отель в подборке.
Свекровь позвонила через два дня. Спросила, повесила ли я шторы. Я сказала, что шторы у неё. Она сказала: «Ах да», и мы обе помолчали. Потом она сказала, что Витя в санаторий не поедет, потому что ему теперь неудобно.
Он поехал. Второго сентября, как в ваучере.
Тётя Валя позвонила в воскресенье из Воронежа. Долго говорила про автобус и про чайник, потом вдруг сказала:
— Свет, ты не переживай. Витя всегда так. Он и сестру мою на похоронах матери при всех отчитал за венок.
В семейном чате три дня было пусто. Потом Артём написал что-то про футбол, и всё поехало дальше, как будто ничего не было. Меня из чата не удалили. Я вышла сама, и никто не спросил почему.
Квартиру переписали в октябре. Лена с Артёмом заехали в ноябре, сделали натяжные потолки и повесили другие шторы.
Я сняла двушку в семи минутах от офиса. Второй этаж, окна во двор, батареи горячие. Первое, что я туда купила, — нормальную мойку, хотя мойка там и так была нормальная. Просто захотелось купить самой.
Паша приехал через три дня. С двумя сумками и коробкой инструментов.
— Я поговорю с отцом, — сказал он, ставя коробку в коридоре.
Это было в августе. Сейчас март. Он не поговорил.
Мы живём, ужинаем, ездим по субботам на рынок, он повесил в новой квартире полки и сделал свет в ванной. К его родителям я не езжу, он ездит один, раз в месяц, и, вернувшись, рассказывает про машину и про огород. Про меня они не спрашивают, он не рассказывает, я не спрашиваю тоже.
Одно только не проходит. Он до сих пор говорит, что не расслышал.