Минус тридцать два. Глухой перевал на трассе М5 «Урал». До ближайшего поста ГАИ — больше ста километров продуваемой ветрами пустоты. В эфире дальнобойной рации — только монотонный треск статического электричества.
И вдруг сквозь эти помехи прорывается крик.
Женский. Не просьба о помощи. А животный, захлебывающийся ужас, от которого мгновенно потеют ладони, несмотря на холодный руль.
У Матвея в прицепе — груз на сотни тысяч долларов. Дома — жена, пересчитывающая мятые купюры до его возвращения. А впереди, в свете фар, на заснеженной обочине три наглухо тонированные девятки прижали к кювету старенькую легковушку. У Матвея есть ровно три секунды. Ударить по тормозам, заглушить мотор, выключить фары и сделать вид, что он оглох и ослеп.
Или вдавить педаль газа в пол. И навсегда перечеркнуть свою прежнюю жизнь.
Но к этому выбору Матвей шел не три секунды. Он ехал к нему целые сутки.
Сутки назад.
Ржавые ворота оптовой базы на окраине мерзлого промышленного города. Небо цвета грязного асфальта висело так низко, что казалось, вот-вот зацепится за трубы местной ТЭЦ. Матвей стоял у своего КамАЗа-54112, растирая замерзшие руки. Машина была старше многих, кто сегодня садился за руль. Красная краска на кабине давно выцвела и пошла пятнами ржавчины, как старческой пигментацией. Но для Матвея этот грузовик был не просто куском железа. Он был кормильцем. И проклятием.
Дворники скрипнули, стирая со стекла мокрый снег. Матвей выдохнул облачко пара.
В кармане его потертой дубленки лежал китайский клетчатый термос. Жена, Лена, налила туда черного чая. Дешевого, гранулированного, щедро засыпанного сахаром, чтобы хоть как-то перебивал вкус водопроводной воды. Она всегда так делала. И всегда клала на дно сумки шерстяные носки, связанные из распущенного старого свитера. Запах этого чая, скрип промерзших ботинок по утоптанному снегу, гул трансформаторной будки за забором — всё это было настолько въевшимся, привычным, что Матвей давно перестал замечать эту серость. Он просто в ней жил.
Дверь склада с грохотом отъехала в сторону. На пандус вышел диспетчер. Грузный, с красным, обветренным лицом и неизменной сигаретой, прилипшей к нижней губе. Михалыч.
— Ну что, Мотя, — Михалыч сплюнул на снег. — Телевизоры. Японские. Видики, центры музыкальные. На полмиллиона зелени добра, если не больше.
— Ставка та же? — хрипло спросил Матвей.
— Ставка, Мотя, упала. Рынок, сам понимаешь. Заказчик жмется.
Матвей сжал челюсти. Внутри всё похолодело. Долг за капиталку двигателя висел на нем чугунной гирей. Кредиторы, ребята с короткими стрижками и холодными глазами, обещали наведаться в конце месяца. Если он привезет меньше обещанного, Лене придется занимать у соседей даже на макароны.
— Мы так не договаривались, Михалыч. У меня соляра, резина лысая, на трассе рэкет. Я за копейки под пули этот антиквариат не потащу.
— Не потащишь ты — потащит вон тот пацан на МАЗе, — диспетчер равнодушно кивнул в сторону ворот. — Выбирай. Время пошло.
Матвей молча отвернулся и пошел к кабине. Спорить было бесполезно. Система всегда перемалывала таких, как он, не поперхнувшись.
Пневматика коротко пшикнула. Матвей вскарабкался в кабину. Здесь пахло соляркой, дешевым табаком и застарелой усталостью. Спальник за сиденьем, заваленный тряпьем. Справа — самодельная полка, на которой дребезжала кассетная магнитола.
Замок зажигания клацнул. Стартер натужно, с металлическим лязгом провернул коленвал. Раз. Другой. Дизель чихнул, выплюнул облако сизого дыма, от которого вороны с криком сорвались с забора, и наконец затарахтел. Вибрация передалась на руль, на сиденье, на самые кости.
Матвей включил передачу. Рычаг шел туго, словно его залили бетоном.
Двадцать тонн японской электроники за спиной. Двести баксов обещаны за рейс, если довезет всё в целости. И тысяча километров зимника, где закон тайги работал куда надежнее Уголовного кодекса.
Он выехал за черту города, когда короткий зимний день уже начал захлебываться в фиолетовых сумерках. Трасса М5 встретила его привычной тряской. Колея, накатанная сотнями таких же работяг, бросала тяжелую машину из стороны в сторону. Матвей вцепился в руль. Спина начала ныть уже на втором часе пути — старая травма, заработанная еще в юности на разгрузке вагонов.
Каждый километр давался с боем. Автономка выла, как раненый зверь, но тепло уходило сквозь щели в дверях. Матвею приходилось то и дело протирать лобовое стекло тряпкой — изнутри оно покрывалось тонкой коркой льда от его собственного дыхания.
В голове по кругу крутились мысли, от которых хотелось выть. Почему всё так? Почему он пашет по двадцать часов в сутки, гробит здоровье в этой железной коробке, глотает выхлопные газы, спит урывками, а денег всё равно не хватает даже на нормальную зимнюю куртку?
Он посмотрел на фотографию, приклеенную к приборной панели. Лена. Улыбается, щурится от солнца где-то на даче. Еще до того, как этот бесконечный кризис вытянул из них все соки.
Матвей до боли стиснул оплетку руля. Надо просто доехать. Сдать груз. Забрать деньги. И не лезть на рожон. «Моя хата с краю» — это не трусость на трассе. Это правило выживания. Увидел чужую беду — пройди мимо, если хочешь вернуться домой живым. Так учили его старые шоферы. Так делали все.
На сто двадцатом километре он свернул к придорожному кафе. Вывеска «У Ашота» мигала наполовину перегоревшим неоном. Вокруг, в клубах пара от работающих двигателей, жались друг к другу фуры. Как стадо огромных замерзших мамонтов.
Матвей заглушил двигатель, оставив работать автономку, и выпрыгнул в снег. Ветер ударил по лицу наотмашь. Он торопливо зашагал к теплому свету окон.
Внутри кафе стоял густой запах жареного лука, влажной шерсти и перекипяченного растворимого кофе. За столами, покрытыми липкой клеенкой, сидели мужики. Серые лица, красные от недосыпа глаза, грубые руки, испачканные мазутом.
Матвей взял тарелку пельменей. Залил их щедрой порцией уксуса, посыпал черным перцем из засаленной перечницы. Сел в угол.
За соседним столиком двое курили, стряхивая пепел прямо в пустые пластиковые стаканчики.
— На симе сегодня чисто? — спросил один, молодой, в дутой куртке.
— Какое там чисто, — хмыкнул второй, постарше, с глубокими морщинами. — Машинка работает на сто пятом, гайцы стригут. А дальше, за перевалом, говорят, девятки крутятся. Без номеров. Вчера у парня из Самары тент порезали на ходу. Чуть в кювет не ушел.
— Беспредел. Куда менты смотрят?
— Туда же, куда и всегда. В свой карман. Так что, братик, если что — газ в пол и не останавливайся. Иначе закопают прямо в сугробе. Никто искать не будет.
Матвей молча жевал пельмени, обжигая горло. Слова старого дальнобойщика ложились на сердце холодным камнем. Он сам видел сгоревшие остовы кабин на обочинах. Видел кресты, сваренные из поршней, воткнутые на поворотах. Трасса не прощала ошибок. И не прощала слабости.
Допив приторный кофе, Матвей вышел на улицу. Ветер усилился. Мелкая, колючая крупка била по лицу. Начиналась метель. Та самая, глухая, уральская, когда небо сливается с землей, а мир сужается до двух метров освещенного фарами пространства.
Он обошел машину. Пнул скаты по привычке. Проверил замки на прицепе. Солярка в баках плескалась глухо, вязко. На таком морозе летнее топливо, которое частенько мешали на заправках, могло начать парафиниться. Если дизель заглохнет на перевале — это конец.
Матвей забрался на водительское место. Щелкнул тумблером рации.
Пятнадцатый канал, общедальнобойная волна, отозвался треском.
— Коллеги, что там на Златоуст? — бросил он в тангенту.
Секундная пауза. Потом сквозь помехи пробился хриплый голос:
— Метет, братишка. На подъемах лед голимый. И тихо что-то слишком. Как перед грозой. Удачи.
— Принял. Чистой дорожки, — ответил Матвей.
Фары выхватили из темноты стену падающего снега. Дворники замахали с удвоенной силой, размазывая налипающий лед. КамАЗ тяжело, с пробуксовкой, выполз на трассу.
Но тогда, слушая монотонное урчание мотора и вглядываясь в белую пелену, Матвей еще не знал, что эта ночь заставит его нарушить главное правило выживания. Он не знал, что через несколько часов ему придется использовать свои двадцать тонн железа не как транспорт, а как оружие.
Километры наматывались на кардан. Час за часом. Снег гипнотизировал. Белые нити летели навстречу лобовому стеклу, убаюкивая, заставляя веки тяжелеть. Матвей открыл окно, впуская в кабину струю холодного воздуха.
Он ехал один. Попуток почти не было. Трасса вымерла. Только он, его старый грузовик и груз, стоимость которого он боялся даже представить.
Температура упала еще ниже. Стрелка термодатчика предательски поползла вниз — двигатель на таком ходу просто не успевал прогреваться. Матвей включил пониженную передачу, заставляя мотор реветь на повышенных оборотах.
Он начал подъем на перевал. Самый опасный участок. Узкая двухполоска, с одной стороны — отвесная скала, с другой — крутой обрыв, не огороженный даже жалким отбойником. Снег здесь лежал толстым слоем. Задние колеса то и дело срывались в пробуксовку. Матвей филигранно играл педалью газа, чувствуя машину всем телом. Одно неверное движение — и прицеп сложит пополам, сбросив тягач в пропасть.
Тишина в эфире становилась гнетущей. Только монотонное шипение статики, похожее на дыхание самой смерти.
Матвей потянулся к термосу. Налил остатки чая в пластиковую крышку. Сделал глоток. Сладкая жидкость немного согрела нутро.
В зеркала заднего вида ударил яркий свет.
Матвей прищурился. Свет быстро приближался. Кто-то летел по скользкому серпантину на скорости, совершенно неадекватной для такой погоды. Три пары фар. Идут плотной группой, прижимаясь друг к другу.
Инстинкт, отточенный годами работы на трассе, сработал быстрее разума. Желудок сжался в тугой узел.
«Девятки», — вспомнились слова старого дальнобойщика из кафе.
Машины вынырнули из метели. Черные, без номеров, они обходили старый КамАЗ, как акулы, не обращая внимания на сплошную линию и нулевую видимость. Они пронеслись мимо, обдав кабину Матвея облаком снежной пыли.
Матвей сглотнул. Пронесло. Не за ним. Они ищут добычу полегче.
Он снова посмотрел на дорогу. Впереди, метрах в пятистах, сквозь снежную пелену пробивался тусклый свет задних габаритов. Какая-то легковушка отчаянно пыталась взобраться на подъем.
Девятки догнали ее за секунды.
Матвей невольно сбросил газ. Он видел, как разворачивается классическая, жестокая схема подставы. Одна машина обошла легковушку слева, прижимая ее к обочине. Вторая пристроилась сзади, мигая дальним светом, ослепляя водителя. Третья заблокировала путь вперед.
Коробочка. Без шансов.
Легковушка вильнула, попыталась вырваться, но ее безжалостно ударили в бок. Маленькая машина закружилась на льду, вылетела на обочину и замерла, наполовину провалившись в сугроб.
Девятки остановились. Из них повалили люди. Темные силуэты на фоне белого снега. В руках у них были не документы. Блеснул металл. Монтировки. Или что-то похуже.
Матвей ударил по тормозам. КамАЗ клюнул носом, пневматика недовольно зашипела. Машина остановилась метрах в ста от места происшествия.
Он погасил фары. Оставил только габариты. Сердце колотилось так, что отдавалось в ушах.
«Не лезь. Не твое дело, — кричал внутренний голос. — У тебя долги. У тебя Лена. Тебя здесь никто не найдет. Сдай назад, развернись на площадке, уезжай. Они сами виноваты, что сунулись ночью на перевал».
Матвей вцепился в руль побелевшими пальцами. Он видел, как силуэты окружили легковушку. Видел, как один из них с размаху ударил чем-то тяжелым по водительскому стеклу. Стекло разлетелось в крошку.
И тут рация ожила.
Сквозь треск статики прорвался тот самый крик. Истошный. Женский. Она кричала не в рацию — видимо, в легковушке была установлена Си-Бишка, и от удара или в панике она нажала тангенту.
Матвей перестал дышать. Этот крик прорезал броню его равнодушия, пробил цинизм, выработанный годами. В этом крике не было просьбы о спасении. Там было абсолютное понимание конца.
Силуэты вытащили из машины человека. Бросили на снег. Замахнулись.
Матвей посмотрел на фотографию Лены на панели.
Если он сейчас нажмет на тормоз и отвернется, он, возможно, привезет груз. Он, возможно, раздаст долги. Но он никогда больше не сможет смотреть жене в глаза. Он навсегда перестанет быть человеком.
Рука сама потянулась к рычагу переключения передач.
Жесткий щелчок. Первая передача.
Пальцы до хруста сжали пластик руля.
Он вдавил педаль газа в пол.
Двадцать тонн мерзлого железа, дизеля и человеческой ярости рванули с места. Фары вспыхнули, как прожектора локомотива, выхватывая из тьмы фигурки бандитов. Они обернулись, прикрывая лица руками от слепящего света.
Они думали, что на трассе они — хищники.
Они ошиблись.
Дизель взревел так, словно выплюнул собственные легкие. КамАЗ — это не гоночный болид. Ему нужны долгие, мучительные секунды, чтобы разогнать двадцать тонн мерзлого железа и груза. Турбина засвистела, вытягивая из старого мотора всё, на что он был способен. Но когда эта масса наконец сдвинута с места, остановить ее законами физики уже почти невозможно.
Матвей не смотрел на тахометр. Он смотрел только на три черные машины, которые суетились вокруг выброшенной на обочину легковушки.
Тридцать метров. Двадцать.
Бандиты обернулись на свет. В их движениях читалась секундная растерянность. Для них трасса была их личными охотничьими угодьями. Дальнобойщики в их пищевой цепи всегда занимали место безропотных травоядных. Никто не ожидал, что огромная фура с ревом пойдет на таран.
Один из них, в длинном кожаном плаще, бросил монтировку и прыгнул в снег.
Десять метров.
Матвей до хруста стиснул зубы и чуть довернул руль влево, подставляя под удар мощный стальной бампер, сваренный из толстенного швеллера.
Удар.
Глухой, утробный звук сминаемого металла перекрыл вой метели. КамАЗ вздрогнул, но даже не потерял скорости. Тяжелый бампер вспорол багажник ближайшей «девятки», как консервный нож — дешевую жестянку. Машину крутануло, отбросило на вторую, послышался звон осыпавшегося сталинита и истошный визг сминаемых крыльев. Третья машина попыталась дернуться назад, но колеса беспомощно шлифанули лед.
Матвей ударил по тормозам. Пневматика взвизгнула. Полуприцеп тяжело вильнул, едва не сложившись «ножницами», но резина вгрызлась в укатанный снег. Грузовик замер, отгородив своей огромной тушей женщину на снегу от ошарашенных бандитов.
Воздух в кабине закипел от адреналина. Страха больше не было. На его место пришла первобытная, слепая ярость.
Он рванул на себя кран ручника. Пшик. Матвей схватил с пола пассажирского места монтировку — увесистый ломик из легированной стали, отполированный тысячами ремонтов, — и ударил ногой в дверь.
Морозный ветер ударил в лицо, выбивая дыхание.
Женщина лежала в снегу у растерзанной дверцы своей легковушки. Одна нога в разорванном капроне, туфля слетела. Она не кричала. Только хрипло втягивала воздух, закрывая голову руками в инстинктивном жесте жертвы, ожидающей добивающего удара.
— Вставай! — рявкнул Матвей, спрыгивая с подножки в глубокий сугроб.
Она не реагировала. Глаза дикие, пустые. Шок.
Из-за покореженной «девятки» выскочила тень. Тот самый, в плаще. Лицо перекошено от бешенства, в руке тускло блеснуло что-то короткое и тяжелое. Травмат? Обрез трубы? Матвей не стал разглядывать. В драках на трассе нет правил. Кто первый ударил, тот и уедет живым.
Матвей качнулся вперед, уходя от замаха, и перехватил монтировку двумя руками. Вся эта грубая, мужицкая сила сейчас ушла в один короткий взмах снизу вверх.
Железо с хрустом встретилось с ключицей нападавшего.
Бандит захрипел, выронил оружие и осел на снег, хватаясь за плечо.
Матвей не стал добивать. Он схватил женщину за воротник драпа пальто, рванул на себя, поднимая ее из сугроба, как тряпичную куклу.
— В машину, быстро! — прохрипел он ей в самое ухо.
Она наконец очнулась. Зацепилась онемевшими пальцами за его рукав. Они неуклюже потащились к открытой двери КамАЗа. За спиной, у разбитых машин, раздались крики. Хлопнули двери.
Матвей буквально зашвырнул женщину в высокую кабину. Запрыгнул следом. Захлопнул дверь, ударив по фиксатору замка.
Звонкий щелчок по боковому стеклу. По стеклу поползла паутина трещин, но оно выдержало — двойной триплекс, поставленный еще на заводе. Стреляли.
Матвей бросил монтировку на панель. Рука метнулась к рычагу. Сцепление в пол. Первая передача. Снять с ручника. Газ.
Двигатель натужно взвыл. Сцепление завоняло жженой резиной и текстолитом. Задние колеса беспомощно крутанулись на льду, машина дернулась, но не поехала.
— Ну давай, родненький, давай! — зашипел Матвей сквозь зубы, играя педалью. Он чуть отпустил газ, давая резине зацепиться за снежную кашу.
КамАЗ дернулся еще раз. И медленно, тяжело пополз вперед.
В зеркале заднего вида Матвей увидел, как трое человек бегут за фурой, пытаясь запрыгнуть на подножку. Он крутанул руль вправо-влево, раскачивая прицеп. Двадцатитонная корма вильнула, сметая с обочины облако снега и отбрасывая преследователей.
Они вырвались на пустую, темную трассу.
Вторая передача. Третья. Двигатель ревел, скорость едва перевалила за сорок километров в час, но на покрытом льдом серпантине это ощущалось как свободное падение. Матвей вцепился в руль так, что побелели костяшки. Адреналин начал отступать, и на его место пришел липкий, парализующий ужас.
Что он наделал?
Он только что разнес две машины братвы. Он сломал одному из них кость. За такое не прощают. На таких трассах за меньшее сжигали вместе с фурами. А у него полный кузов японской техники, за которую он головой отвечает перед Михалычем и теми людьми, что давали деньги.
Матвей бросил взгляд на пассажирское сиденье.
Женщина сидела, поджав под себя ноги в одних колготках. Свет от приборной панели выхватывал бледное, измазанное кровью и тушью лицо. На вид ей было около тридцати пяти. Дорогое пальто, теперь разорванное по шву. Золотая цепочка на шее. Совсем не похожа на придорожную плечевую или челночницу.
— Живая? — глухо спросил Матвей, не отрывая взгляда от дороги.
Она не ответила. Только еще сильнее вжалась в угол, глядя на него дикими, немигающими глазами.
— Эй, — он повысил голос. — Я не из них. Слышишь? Я дальнобойщик. Мы уехали.
Она судорожно сглотнула.
— Они... они убьют нас, — ее голос сорвался на сиплый шепот. — Они всё равно нас найдут. Вы не понимаете, кто это.
Матвей мрачно усмехнулся.
— На трассе, милая моя, все одинаковые. Металл и мясо. Накинь вон спальник.
Он кивнул на скомканный ватный матрас на задней полке. Женщина трясущимися руками потянула его на себя, кутаясь в пропахшую соляркой и чужим потом ткань.
В кабине было холодно. Автономка выла, гоняя теплый воздух, но из треснувшего бокового окна тянуло сквозняком. Матвей включил печку на максимум. Стекла начали потеть изнутри, затягиваясь молочной пеленой. Матвей ругался, стирая конденсат рукавом куртки, но его руки были заняты рулем.
И тут женщина, превозмогая ступор, молча потянулась к панели. Она схватила лежавшую там засаленную тряпку и начала судорожно, с ожесточением протирать лобовое стекло со своей стороны, расчищая ему обзор. Она больше не была просто жертвой. Она боролась.
Снег валил стеной. Видимость упала до двадцати метров. Трасса М5 на этом участке петляла между скалами, уходя то вверх, то вниз. Матвей вел машину на инстинктах, чувствуя дорогу спиной.
Он посмотрел на датчики. Давление масла в норме. Температура двигателя...
Матвей нахмурился. Стрелка температуры поползла вверх. Медленно, но верно.
— Твою мать, — выдохнул он.
При таране он повредил не только машины бандитов. Удар бампером, видимо, сместил радиатор, или кусок чужого металла пробил патрубок. Антифриз уходил. Если двигатель перегреется, он заклинит. И тогда они превратятся в неподвижную глыбу посреди ночной уральской тайги.
— Что... что случилось? — женщина уловила перемену в его лице.
— Ничего, сиди, грейся, — буркнул Матвей.
Он снова бросил взгляд в зеркало заднего вида.
Там, далеко позади, сквозь пелену снегопада пробились два желтых пятна. Они то исчезали за поворотами, то появлялись вновь. Но становились всё ярче.
Они не бросили погоню. Одна из машин осталась на ходу. Или они вызвали подмогу.
У легковушки на льду было неоспоримое преимущество перед груженой фурой. Она легче, маневреннее, быстрее разгоняется. КамАЗ шел в гору со скоростью сорок километров в час. Легковушка могла идти восемьдесят.
Математика была проста и безжалостна. Через пятнадцать, максимум двадцать минут они их догонят.
Матвей потянулся к рации. Щелкнул тумблером переключения каналов. Пятнадцатый по-прежнему молчал, выдавая лишь шуршание эфира.
— Братва, — Матвей прижал тангенту. Голос звучал хрипло, надломленно. — Кто есть на приеме? Ответьте сорок восьмому. Я на подъеме за Усть-Катавом. За мной гонятся. Нужна помощь.
Тишина.
Он повторил.
— Мужики. Если кто слышит. Работают девятки. Без номеров. Я иду пустой... тьфу ты, груженый. Со мной человек. Прижали намертво.
Только ровный гул помех. Из-за метели и горного рельефа сигнал дальше пяти километров не уходил. А в радиусе пяти километров на этой богом забытой трассе не было никого, кроме них и тех, кто жаждал их крови.
Матвей повесил тангенту на крючок.
— Как тебя зовут? — спросил он, не отрывая взгляда от дороги.
— Анна, — ответила женщина.
— Меня Матвей. Значит так, Анна. Слушай меня внимательно и не перебивай.
Он говорил рублеными, короткими фразами. Мозг работал кристально ясно, отсекая панику.
— Машина долго не протянет. У нас пробит радиатор. Фары сзади видишь? Это за нами. На прямом участке они нас догонят. Если попытаются зажать — я буду бить их прицепом. Держись за ручку двери и за панель. Если мы улетим в кювет...
Он замолчал, подбирая слова.
— Если мы улетим в кювет, и я отключусь — не жди меня. Бери монтировку, бей лобовуху до конца, выбирайся и беги в лес. В снег. Замерзнешь, скорее всего. Но это лучше, чем то, что они с тобой сделают. Поняла?
Анна посмотрела на него в упор. В ее глазах больше не было слепой паники. Появилось что-то другое. Мрачная, тяжелая обреченность.
— Они не тронут вас, если вы отдадите меня, — тихо сказала она. — Выбросьте меня на обочину. Они остановятся. А вы уедете. У вас же семья, наверное. Дети.
Матвей сжал руль так, что пластик жалобно скрипнул.
В голове на секунду вспыхнуло лицо Лены. Жесткий, логичный голос прошептал: «Она права. Выбрось ее. Ты ей ничего не должен. Спасай свой груз, свою шкуру».
Он перевел взгляд на зеркало. Желтые фары приближались. Теперь было видно, что это не одна машина, а две. Видимо, починили вторую «девятку» или подоспели свои. Они шли уверенно, по его колее.
Матвей резко выдохнул, словно выплевывая этот трусливый внутренний голос.
— Я сказал — держись за ручку. Мы еще повоюем.
Он включил поворотник и начал медленно смещать фуру на середину узкой дороги, занимая обе полосы, чтобы не дать им шанса обогнать себя по встречке. Двадцать тонн металла превратились в передвижную крепость. Но эта крепость истекала кровью — стрелка температуры двигателя переползла в красную зону.
Впереди показался затяжной спуск. Самый страшный участок на обледенелой трассе.
Фары сзади мигнули дальним светом. Началось.
Спуск начался внезапно, как обрыв. Трасса М5 на этом участке уходила вниз крутой, извилистой спиралью, зажатой между скальным выступом слева и отвесным откосом справа. В ясную летнюю погоду отсюда открывался красивый вид на уральскую тайгу. Сейчас, в глухую метель, это был ледяной желоб, ведущий прямиком в ад.
Фары позади мигнули дальним светом. Раз, другой. Наглый, требовательный сигнал. Так мигают хозяева жизни тем, кто путается у них под ногами.
Матвей вцепился в руль, чувствуя, как по спине, прямо под лопатками, течет холодный пот, впитываясь в дешевый свитер. КамАЗ набирал скорость. Под колесами был раскатанный до состояния зеркала снег, присыпанный свежей крупкой. Тормозить рабочим тормозом на таком уклоне — самоубийство. Машину мгновенно поставит боком, прицеп пойдет на обгон тягача, сломает сцепное устройство и сбросит их обоих в пропасть, как спичечный коробок.