Восемнадцатого августа, в понедельник, в двенадцать часов сорок минут Ирина стояла у банкомата в торговом центре и три раза перечитывала одну и ту же строчку на чеке. «Остаток задолженности: 0,00».
Одиннадцать лет. Сто тридцать два платежа по тридцать одной тысяче двести. Она однажды от нечего делать посчитала на калькуляторе, сколько всего отдано, ужаснулась и больше никогда не считала.
- Женщина, вы закончили? - вежливо поинтересовалась девушка сзади.
- Да-да, извините, - опомнилась Ирина и отошла, зачем-то прижимая чек к груди, как будто это была не бумажка, а справка о полном выздоровлении.
Вышла на улицу, села на лавочку возле фонтана, где обычно родители караулят детей, и просто посидела минут десять. Мимо ходили люди с пакетами, где-то из динамиков объявляли скидки на школьные рюкзаки, пахло попкорном и августом.
- Всё, - сказала она вслух самой себе. - Мы больше никому не должны.
Вечером на кухне она выложила чек на стол, как козырь.
- Серёж, смотри.
- Ого, - Сергей взял бумажку, повертел, зачем-то посмотрел на просвет. - Прямо ноль.
- Прямо ноль.
- А обременение снимут когда?
- Через несколько дней автоматом, потом выписку закажем. Ты понимаешь, что у нас теперь каждый месяц остаётся тридцать одна тысяча?
- Понимаю, - Сергей улыбался как-то осторожно, будто боялся спугнуть. - Слушай, а поехали в октябре куда-нибудь? Мы же с тринадцатого года никуда.
- С двенадцатого, - поправила Ирина. - В тринадцатом мы к твоей маме в Тулу ездили, это не считается.
- Это тоже отдых был.
- Это была прополка огорода с проживанием.
Никита сидел тут же, доедал третью тарелку макарон и в разговор не лез, но при слове «поехали» поднял голову.
- А физика? - спросил он.
- Что физика?
- Мам, ты сама говорила, что репетитор.
- Репетитор в первую очередь, - кивнула Ирина. - Полторы тысячи занятие, два раза в неделю - двенадцать тысяч в месяц. Ещё математика. Итого двадцать четыре. Плюс на курсы весной. Мы всё посчитали, всё сходится, ещё и остаётся.
- Мам, а может, я сам? - без особой надежды предложил сын.
- Сам ты, Никита, гений в отдельных областях, но физику мы с тобой сами не вытянем, я в ней последний раз что-то понимала при Ельцине.
Сергей засмеялся. Ирина посмотрела на мужа и подумала, что он у неё, в общем-то, хороший. Не пьёт, руки на месте, за одиннадцать лет ни разу не сказал «зачем мы в это влезли», хотя влезли по её настоянию. Работает на своём заводе сменами, приходит уставший, ужинает, чинит всё, что в доме отваливается. И вот теперь у них наконец-то есть эти тридцать одна тысяча в месяц, пятьдесят восемь квадратов без банка за спиной, отложенные двести сорок тысяч на счету - на зубы и на непредвиденное. И жизнь как будто только начинается, в сорок восемь-то лет.
Ирина потом много раз вспоминала этот вечер. Особенно то, каким лёгким он был.
Через два дня, в среду, в дверь позвонили.
На пороге стояла Люда с пирогом.
Люда, сестра Сергея, всегда приходила с пирогом. Капустным, в одном и том же вафельном полотенце. Ирина за двадцать лет изучила эту закономерность досконально: пирог с капустой означал, что разговор будет про деньги. Пирог с яблоками - что деньги нужны срочно. Однажды Люда пришла с двумя пирогами, и тогда Сергей отдал ей отпускные.
- Ой, а я к вам! - радостно объявила Люда, входя и снимая босоножки. - Серёж, а ты дома?
- Дома, - отозвался Сергей из комнаты.
- Ир, чайник поставь, я с дороги.
Ирина поставила чайник. Люда прошла на кухню, села, положила пирог в центр стола, как знамя, и повернулась - к брату.
- Серёж, я к тебе.
Вот так. Ирина стояла в двух шагах, доставала чашки, и Люда смотрела мимо неё.
- Ну говори, - сказал Сергей.
- Серёж, у нас беда с первым сентября.
Дальше пошло перечисление. Кристина, старшая, поступила в колледж - там форма, там взносы. Данила в седьмой класс - вырос за лето на десять сантиметров, ничего не налезает. Близнецы во второй - Ване ранец, Соне ранец, обоим спортивку, обоим сменку, тетради, воду в класс, шторы в класс, подарки учителям, охрана, продлёнка.
- Я вчера в «Детском мире» стояла и плакала, - сообщила Люда. - Реально плакала, при кассирше. Тридцать восемь тысяч на четверых - и это ещё без верхней одежды.
- А Валера что? - спросила Ирина.
- А Валера в поиске, - Люда сказала это с достоинством, как «Валера в командировке». - Он ушёл с базы, там его не ценили. Сейчас смотрит варианты, у него есть одна очень перспективная тема.
- Какая?
- Ир, ну ты же не разбираешься, - мягко ответила Люда и снова повернулась к брату. - Серёж, выручи. Тридцать тысяч. Я отдам, ты меня знаешь.
Ирина знала. За двадцать лет Люда брала раз восемь и отдала два раза, и оба раза частями, и оба раза с таким видом, будто делает одолжение.
Сергей посмотрел на жену. Ирина пожала плечами. Тридцать тысяч - это было неприятно, но это было не смертельно. Это были дети, которым первого сентября идти в школу, и Ване с Соней по восемь лет, и они ни в чём не виноваты.
- Возьми, - сказала она.
- Ирочка! - расцвела Люда. - Вот ты человек. Я всегда говорю: Иринка у нас кремень, но человек.
Ушла она через час, съев половину собственного пирога и рассказав про соседку, которая живёт не по средствам.
- Слушай, - сказала Ирина, когда закрылась дверь. - А ничего, что «в поиске» уже полтора года?
- Ир, ну не начинай.
- Я не начинаю. Я просто вслух удивляюсь.
В пятницу Люда пришла снова. С пирогом. С яблочным.
На этот раз она даже не стала делать вид, что зашла на чай.
- Серёж, у нас появился шанс, - сказала она с порога, садясь и складывая руки на столе, как на собрании. - Мы можем взять квартиру.
- Какую квартиру? - не понял Сергей.
- Трёшку. В новом доме, за путепроводом. Нам как многодетным дают льготную ставку, я всё узнала, я два месяца по банкам хожу.
- Ну молодец, - осторожно сказал Сергей.
- Серёж, мы шестером в двушке. Соня с Ваней спят на одном диване, Кристина за шторкой, Данила на кухне. Ты вообще представляешь, как это - шестером в двушке?
Ирина представляла. Ей действительно было жалко детей, и она даже открыла рот, чтобы сказать что-то сочувственное.
- Нужен первоначальный взнос, - сказала Люда. - Восемьсот тысяч.
На кухне стало очень тихо. Чайник щёлкнул и выключился.
- И нужен поручитель, - добавила Люда. - С белой зарплатой и стажем. Валеру они не берут.
Ирина медленно поставила чашку на стол.
- Люд, а восемьсот тысяч ты откуда планируешь взять?
- Часть материнским капиталом, часть мама даёт - она сто пятьдесят собрала. А остальное… - Люда наконец повернулась к Ирине и посмотрела на неё прямо, честными синими глазами. - Остальное вы.
- Мы?
- У вас же ипотека закрылась.
Ирина почувствовала, как у неё холодеют пальцы.
- А ты откуда знаешь?
- Серёжа маме сказал, мама мне. А что, это секрет? - Люда даже удивилась. - Ир, ну какие между нами секреты, мы же одна семья.
Вот тут оно и прозвучало впервые.
- Люд, - Ирина села напротив и постаралась говорить спокойно, по-деловому, как на работе с поставщиками. - Давай по порядку. Сколько именно вам нужно от нас?
- Ну… шестьсот. Может, пятьсот пятьдесят.
- У нас нет шестисот тысяч. У нас на счету двести сорок.
- Так вы возьмите, - терпеливо объяснила Люда. - Вам дадут, у вас кредитная история идеальная, вы одиннадцать лет платили без просрочки. И Серёжа поручителем пойдёт.
- То есть мы берём кредит на шестьсот тысяч и одновременно становимся поручителями по вашей ипотеке?
- Ну а как ещё?
- Люд, а когда вы отдадите?
- Отдадим, - сказала Люда.
- Когда?
- Ир, ну что ты как эта… как в банке. Отдадим, когда сможем. Валера устроится, Кристина через два года пойдёт работать.
- А если не устроится?
- Устроится.
- А под какие гарантии? Расписка, договор, доля в квартире?
Люда откинулась на спинку стула и посмотрела на неё долгим, тяжёлым, почти жалеющим взглядом.
- Доля в квартире, - повторила она. - Ты хочешь долю в квартире, где будут жить четверо детей.
- Я хочу понимать…
- Ты хочешь расписку с родного брата мужа. Ир. - Люда покачала головой. - Господи, какая же ты. Тут дети спят на одном диване, а ты - гарантии.
- Я задала нормальный вопрос.
- Нормальный вопрос? - у Люды задрожали губы, и это, надо отдать должное, получилось у неё абсолютно натурально. - Нормальный вопрос - это «чем помочь». А ты сидишь и считаешь. Всю жизнь считаешь. Серёж, ну скажи ей!
Сергей молчал и смотрел в стол.
- Это же наша семья, - сказала Люда. - Своя кровь. Ты, Серёжа, дядя. У тебя один пацан, у меня четверо. Мы всё делим, мы всегда всё делили. Мама вон последнее отдаёт, а вы тут сидите в оплаченной квартире и про гарантии.
- Люда, - тихо сказала Ирина. - Мы эту квартиру одиннадцать лет платили.
- И что? Заплатили же. А мы никогда не заплатим, потому что нам не дают ни разу нормально подняться.
Она собралась и ушла с обидой, забрав пирог обратно. Забрать пирог обратно - это был высший уровень.
Ночью Ирина не спала. Лежала и смотрела в потолок, по которому ходили полосы от фар.
- Ты не спишь? - спросил Сергей.
- Нет.
- Ир, ну она правда в двушке вшестером.
- Серёж, я это знаю. Но мы не можем.
- Почему не можем-то?
- Потому что шестьсот тысяч кредита - это тринадцать-четырнадцать тысяч в месяц на четыре года. Плюс поручительство - это значит, что если Валера в очередной раз «в поиске», платить их ипотеку будем мы. С нашей зарплаты. Вместо Никитиной физики.
- Никита и сам может.
- Что?
Сергей повернулся на другой бок.
- Ничего. Спи.
Ирина лежала и думала, что вот эта интонация - «Никита и сам может» - была не его. Совсем не его. Это была интонация человека, который никогда не сидел с Никитой над задачками в четвёртом классе.
Дальше пошла неделя, которую она потом вспоминала как чужую.
Сергей стал молчаливым и каким-то оглядывающимся. Разговаривал по телефону в подъезде. Вечером за ужином вдруг сказал:
- Мать говорит, мы зажрались.
- Прости, что?
- Ну она так сказала. Что мы, мол, квартиру закрыли, машина есть, а родная сестра в двушке.
- Машине двенадцать лет, Серёж.
- Ну машина же есть.
Через день:
- Люда говорит, что мы не обеднеем.
Ещё через день:
- В нормальных семьях друг за друга держатся, а не расписки пишут.
Ирина слушала эти фразы и ловила себя на странном ощущении: за столом сидел её муж, а говорила Люда. Слово в слово, с её интонацией, даже с её манерой делать паузу перед «в нормальных семьях».
- Серёж, - не выдержала она. - А ты сам-то что думаешь?
- Я думаю, что надо помочь.
- Насколько помочь? В каком объёме, в какие сроки, с какими последствиями? Ты цифры видел?
- Опять цифры, - поморщился он.
- А чем ещё мерить? Молитвами?
- Знаешь, Ир, - Сергей встал из-за стола. - Иногда ты бываешь просто ледяная.
И ушёл в комнату. Впервые за двадцать один год он ушёл из кухни во время разговора.
Ирина осталась сидеть с двумя тарелками и вдруг поняла, что боится. Не Люды. Люду она знала как облупленную и по-своему даже уважала за настойчивость. Она боялась, что мужа у неё уже как бы и нет - есть человек с его лицом, который повторяет чужие слова.
Двадцать восьмого августа Ирина полезла в госуслуги. Обычное дело: Никите нужна была справка в школу, она открыла приложение и в уведомлениях, ещё до всяких справок, увидела строчку.
«Заявление о регистрации по месту жительства принято к рассмотрению».
Она открыла. Постояла. Перечитала.
Марченко Кристина Валерьевна, 2007 года рождения. Адрес - их адрес. Заявление подано, согласие собственника получено.
Собственник - Сергей. Квартиру оформляли на него, в четырнадцатом году, когда брали ипотеку: у него был подтверждённый доход и стаж, у неё тогда была серая зарплата и вечная нервотрёпка. «Какая разница, Ир, мы же семья».
Ирина сидела на табуретке в прихожей минут двадцать, с телефоном в руках. Не плакала. Просто сидела.
А потом, в тот же вечер, услышала.
Они с Людой стояли на площадке между этажами - Сергей вышел «мусор вынести» и задержался на двадцать минут. Ирина вышла следом, потому что забыла отдать ему ключи от гаража, и на середине лестницы остановилась.
- …ты ей не говори пока, - говорила Люда. - Пропишем Кристинку, она подаст на статус, ей общежитие не нужно будет, а нам с квартирой легче пройдёт. Ты пойми, там же по метрам считают.
- Люд, она узнает.
- Ну узнает - и что? Поставим перед фактом, покричит и успокоится. Она у тебя баба хорошая, просто прижимистая. Серёж, ты мужик или кто? Это твоя квартира, там твоя фамилия стоит.
- Ну да…
- Вот и всё. И с деньгами. Ты в понедельник в банк сходи, оформи на себя, ей не показывай. Потом скажешь - мол, всё уже, дело сделано. Она же не разведётся с тобой из-за этого.
Пауза. И Сергей, её Сергей, сказал:
- Не разведётся.
Ирина очень тихо поднялась обратно и закрыла за собой дверь.
На следующее утро она проверила счёт.
Двести сорок тысяч. На месте. Пока на месте.
Она перевела двести тысяч на свой счёт, куда падала её зарплата, оставила сорок и села записывать. Списком, на обычном листе из Никитиной старой тетрадки в клетку, потому что так ей всегда думалось лучше.
Вечером она дождалась, пока Никита уйдёт к другу, поставила перед мужем чашку чая и села напротив.
Она не кричала. Она вообще не повышала голос ни разу.
- Серёж. Я знаю про Кристину.
Он дёрнулся.
- Ир, я хотел…
- Подожди. Я не ругаться. Я хочу спокойно проговорить, чтобы потом не было недоразумений.
Он замолчал.
- Первое, - сказала Ирина. - Я не запрещаю тебе помогать сестре. Ты взрослый мужчина, это твоя сестра, ты имеешь право. Помогай.
Сергей поднял глаза.
- Но помогать ты будешь из своих. Не из общих. Своих - это то, что остаётся после того, как оплачены коммуналка, еда, Никитина учёба и наша с тобой старость. Хочешь давать сестре пятнадцать тысяч в месяц - иди на подработку и давай пятнадцать тысяч в месяц. Хочешь двадцать - иди на две подработки.
- Ир…
- Второе. Поручительства не будет. Ни по её ипотеке, ни по чьей. Если ты его подпишешь, я в тот же день подам на развод - не потому, что я тебя разлюбила, а потому что по закону долг, взятый в браке, вешают на двоих, и я не собираюсь в пятьдесят лет платить чужую ипотеку и остаться без квартиры. Развод будет техническим действием, как противопожарная дверь. Но он будет.
Сергей открыл рот и закрыл.
- Третье. Никто в этой квартире прописан не будет. Ни Кристина, ни Люда, ни Валера с его перспективной темой. Завтра ты зайдёшь в госуслуги и отзовёшь заявление.
- Ир, там уже…
- Отзовёшь. Это делается в два клика, я посмотрела.
- Четвёртое, - она подвинула к нему лист из тетрадки. - Мы идём к нотариусу и делим квартиру пополам. По половине каждому. А потом каждый из нас дарит Никите по одной шестой, чтобы у ребёнка была своя треть. Я двадцать один год живу в квартире, где моей фамилии нет ни в одной бумаге, и знаешь, до этого августа меня это не волновало вообще. А теперь волнует.
Сергей смотрел на лист.
- Ты мне не доверяешь, - сказал он.
- Я тебе доверяла одиннадцать лет и тридцать один месячный платёж, - ответила Ирина. - А позавчера ты стоял на лестнице и на слова «она узнает» ответил «не разведётся». Вот с этого места я доверяю бумагам.
Он молчал долго.
- Ты хочешь, чтобы я выбирал, - наконец сказал он. - Между сестрой и тобой.
- Нет, - Ирина покачала головой. - Между сестрой и семьёй, которую ты сам сделал. Своими руками. Двадцать один год назад. Ты в этой семье не гость, Серёж, ты в ней главный. Просто ты, по-моему, забыл.
Он встал, взял куртку и ушёл.
Три недели он жил у матери.
Первые дни Ирина держалась, потом стало плохо. Особенно ночами. Она лежала и прокручивала: может, надо было мягче? Может, правда, дети, двушка, диван на двоих? Может, она и правда ледяная - вон и мать его так думает, и сестра, и, наверное, весь двор уже в курсе.
Телефон работал против неё круглосуточно.
Люда прислала сообщение на четыре экрана. Там были слова «эгоистка», «ты его от родни оторвала», «мы тебя двадцать лет как родную», «Бог всё видит». Отдельным сообщением - фотография близнецов с ранцами, подписанная «Ване форму не купили, вот так».
Свекровь позвонила и плакала в трубку.
- Ирочка, ну ты же женщина, ты же мягкая должна быть. Мы своих не бросаем. У нас в роду никогда такого не было, чтобы за копейки цепляться.
- Нина Петровна, - сказала Ирина. - А в вашем роду было такое, чтобы за спиной у жены прописывать в её дом чужого человека?
- Кристинка не чужая!
- Она мне не чужая. Но способ был чужой.
Свекровь бросила трубку.
Никита пришёл с тренировки, посмотрел на мать, посмотрел на пустую вешалку.
- Мам. Он вернётся?
- Не знаю, Никитос.
- А если нет?
- А если нет, то будем жить втроём: ты, я и физика.
Он сел рядом на диван, большой, семнадцатилетний, пахнущий улицей, и вдруг обнял её за плечи так неловко, что она чуть не разревелась.
- Мам, ты правильно сделала.
- Откуда ты знаешь, о чём речь?
- Ну я же не глухой. У нас стены картонные и тётя Люда громкая.
Сергей вернулся в четверг вечером, в конце сентября.
Он не звонил, просто пришёл. Ирина услышала, как в замке провернулся ключ - два оборота, знакомый двойной щелчок, который она слышала двадцать один год и который последние три недели ей снился.
Он вошёл, поставил сумку и постоял в прихожей.
- Я подумал, - сказал он.
- И?
- Я отозвал заявление ещё в первый день. Просто не сказал тебе.
- Почему?
- Потому что дурак, - честно ответил Сергей.
Он сел на табуретку, не разуваясь, и заговорил - тяжело, как человек, который три недели подбирал слова и всё равно не подобрал.
- Я там пожил у мамы. Знаешь, что я понял? У них всё разговоры одинаковые. С утра до вечера: кто кому сколько должен, кто кому не додал, у кого сколько метров. Люда каждый день приходит и считает чужие деньги. И мама считает. И я двадцать лет так считал, только про других. А про своих - нет. Про тебя - нет.
Он потёр лицо ладонями.
- Я в пятницу спросил у Люды: «Люд, а если я тебе дам эти шестьсот, ты хоть примерно когда отдашь?» Она обиделась. Три дня со мной не разговаривала. А потом сказала: «Ты что, за деньги родню меряешь?» И я стоял и понимал, что за три недели никто мне ни разу не сказал спасибо. Ни разу. Только «ты обязан».
- Серёж…
- Дай договорю. Я в понедельник вышел на подработку. По субботам, в охрану на склад, двенадцать часов смена. Восемнадцать тысяч в месяц выходит. Я буду отдавать Люде пятнадцать. На детей, не на квартиру. И ни рубля из общего.
- Восемнадцать тысяч, - сказала Ирина. - А тебе пятьдесят один.
- Ну а ты как хотела. Ты же сама сказала: своими.
Она села напротив него на пол в прихожей, как девчонка.
- Я говорила это не для того, чтобы тебя наказать.
- Я знаю. Но я, видимо, по-другому не понимаю. У меня как: пока сам не отработаешь - не доходит.
К нотариусу они пошли в октябре.
Ничего торжественного там не было. Очередь, бахилы, женщина в очках, которая говорила «подпишите здесь и здесь», принтер, который зажевал лист и его печатали заново. Заплатили пошлину. Потом ещё раз ходили, когда дарили доли Никите, и Никита ныл, что у него тренировка.
Выписку Ирина заказала через две недели и распечатала на работе, потому что дома в принтере опять кончился картридж.
Обычный лист А4. Наверху - адрес. Ниже - три фамилии.
Она сидела за своим рабочим столом, среди накладных и остывшего чая, и смотрела на этот лист минуты три. Потом сложила его вчетверо, положила в файл вместе со справкой о полном погашении ипотеки и убрала в старую папку с надписью «Документы. Не выбрасывать».
Вот и весь триумф. Две бумажки в файле и щелчок замка вечером, когда муж пришёл с работы.
Отпуск они так и не взяли в тот год - деньги ушли на репетиторов и на новый котёл, который выбрал именно этот сезон, чтобы умереть. Но Никита к весне подтянул физику до семидесяти восьми баллов на пробнике, и Ирина плакала над этой распечаткой сильнее, чем над выпиской из ЕГРН.
Люда не звонила полгода.
Позвонила в марте.
- Ир, привет! Ну как вы там?
- Нормально, Люд.
- Слушай, а у вас тоже снег весь сошёл или у нас только? У нас во дворе такое болото, я вчера в сапогах утонула.
И дальше двадцать минут: про болото, про то, что в «Пятёрочке» подорожало масло, про то, что Данила подстригся ужасно, про соседку сверху.
Ни слова. Ни про сентябрь, ни про восемьсот тысяч, ни про сообщение на четыре экрана, ни про «Бог всё видит». Как будто ничего этого просто не было в природе.
- Ну ладно, побегу, - сказала Люда напоследок. - Ты заходи, я пирог испеку.
- Зайду, - ответила Ирина.
Она положила трубку и постояла у окна. Извинений не будет никогда, поняла она тогда окончательно. Не потому, что Люда злая, а потому что в её картине мира извиняться не за что: она просила своё у своих, а ей не дали, вот и вся история.
Ну и хорошо. Значит, будем просто на расстоянии. Здороваться, поздравлять с праздниками, есть пирог. Просто не открывать при этом кошелёк.
Квартиру Люда всё-таки взяла.
Не сразу - через год. Поручителем в итоге пошла свекровь, Нина Петровна: продала свою однушку в старом фонде за два миллиона сто, отдала всё до копейки на первоначальный взнос и переехала к дочери, в новую трёшку за путепроводом. Ей обещали комнату.
- Мама, у тебя будет своя комната, с балконом, - говорила Люда. - Мы же семья. Всё общее.
На новоселье Ирина с Сергеем сходили, подарили набор кастрюль и посидели ровно полтора часа. Квартиру оформили на Люду и на детей - четверым выделили доли, как положено по материнскому капиталу. Кристине, как старшей, досталась самая большая - так почему-то вышло по бумагам, Люда сама объясняла гостям с гордостью: «Я о детях думаю, а не о себе».
Дальше всё покатилось само.
Комнату с балконом Нине Петровне отдали на четыре месяца. Потом Кристина вышла замуж, привела мужа, потом родила, и бабушку переселили в проходную - «мам, ну ребёнок же, ему тишина нужна». Валера, кстати, устроился: работал восемь месяцев, потом опять появилась перспективная тема.
А ещё через год Кристина пришла к матери на кухню и сказала:
- Мам, нам с Артёмом надо своё жильё.
- Так живите здесь.
- Мы вшестером в трёшке, мам. С бабушкой семеро. Тебе не кажется, что это уже слишком?
- Кристина, это моя квартира.
- Это наша квартира, - спокойно поправила дочь. - У меня в ней доля. И у ребёнка моего будет. Мам, ты сама всю жизнь говорила: своя кровь, всё общее, мы друг за друга. Вот я и говорю: ты обязана. У меня ребёнок.
Люда потом рассказывала эту сцену всем подряд, включая Ирину, по телефону, с рыданиями, и на середине рассказа сама себя перебивала:
- Ир, представляешь, она мне говорит: «Ты обязана»! Родной матери! Вот такие вот сейчас дети пошли!
Ирина держала трубку и молчала. Ей было, честное слово, не смешно. Ей было почему-то зябко.
Квартиру пришлось продавать - потому что выделенную долю деньгами не отдашь, а Кристина упёрлась и наняла какую-то юристку из интернета. Продали за два дня до нового года, ипотеку закрыли, с остатка отдали дочери её часть, себе взяли двушку в старом доме - ту же самую двушку, из которой уезжали, только на другом конце города и на первом этаже.
Нину Петровну определили жить в комнату к Даниле, потому что её однушки больше не существовало нигде, кроме как в чужой выписке из ЕГРН.
Сергей после этого разговора долго сидел на кухне и вертел в руках телефон.
- Мам заберём? - спросил он наконец.
- Заберём, - сказала Ирина. - Только не сюда.
- А куда?
- Снимем ей однушку рядом с поликлиникой. Пополам с Людой. И ключи будут у неё, а не у нас.
Сергей посмотрел на жену.
- Ты знаешь, - сказал он, - я иногда думаю, что было бы, если бы ты тогда, в августе, промолчала.
- Знаю, - ответила Ирина. - Мы бы сейчас с тобой сидели в этой же кухне и обсуждали, чем платить за чужую проданную квартиру.
Она достала из шкафа старую папку с надписью «Документы. Не выбрасывать», проверила, на месте ли файл с двумя листочками, и убрала обратно.
Потом поставила чайник и достала из морозилки тесто.
- Ты чего это? - удивился Сергей.
- Пирог испеку, - сказала Ирина. - С капустой. Никита любит.