— Стенку эту, конечно, вынесем. В однушку она всё равно не встанет.
Тамара Леонидовна отодвинула от края стола солонку.
Сватья растянула рулетку от угла серванта до батареи и прищурилась на цифру. Регина Марковна, риелтор, двадцать лет в агентстве «Ключ-Поволжье», мать невестки. Стояла она посреди чужой гостиной на Пугачёвской так, будто уже привела сюда покупателей и ждёт, пока те снимут обувь.
— В какую однушку? — спросила Тамара Леонидовна.
— Ой, это я так. Профессиональное. Захожу в объект — сразу меряю. — Рулетка втянулась с щелчком. — Три двенадцать. Нормально.
— Это не объект. Это моя гостиная.
— Тамар, ну что вы как маленькая.
Из коридора выглянула Алина, невестка, с мокрой тряпкой в руке.
— Мам, ну хватит уже мерить. Тамара Леонидовна завтра уезжает, ей собираться.
— А я мешаю собираться? Я, наоборот, помогаю. — Регина Марковна повернула на пальце широкое кольцо с квадратным зелёным камнем — камнем внутрь, как всегда, когда что-то считала в уме. — Тамар, вы там у сестры не задерживайтесь. Месяц — это долго.
— Сколько надо, столько и буду. У Гали колено.
Денис вышел из спальни, сын, тридцать один год, в рабочей футболке с логотипом склада.
— Мам, она шутит.
— Я слышу, как она шутит.
Квартира была её. Трёшка на Пугачёвской, шестьдесят восемь и четыре, четвёртый этаж, дом девяносто третьего года, лифт работает через раз. Досталась от матери в две тысячи девятом, оформлена на одну Тамару Леонидовну, муж умер за шесть лет до этого разговора, доли ни у кого.
Денис с Алиной и Кирой жили здесь третий год. Своя двушка у них строилась в новостройке на Соколовой, сдача в декабре, ипотека на двоих, платёж двадцать четыре восемьсот. Первый взнос, миллион двести, третьего марта двадцать второго года перевела на счёт сына Тамара Леонидовна — продала материн гараж и добавила со вклада. Назначение платежа она тогда написала полностью, по-бухгалтерски: первоначальный взнос по договору участия в долевом строительстве. Тридцать четыре года в бухгалтерии, сначала на мясокомбинате, потом в управляющей компании, — привычка.
Регина Марковна с тех пор рассказывала на всех днях рождения одну и ту же историю: как они с мужем подняли молодых, как нашли им объект по цене ниже рынка и как «дали ребятам на взнос».
Тамара Леонидовна ни разу её не поправила. Один раз хотела, за столом, на Алинины двадцать шесть, — и не стала. Подумала: сын рядом сидит, ему потом с этой тёщей жить.
Вечером перед отъездом она обошла квартиру. Переписала показания счётчиков в блокнот и сфотографировала каждый на телефон, крупно, чтобы видны были цифры. Зачем — объяснить бы не смогла. Всегда так делала.
Потом достала из шкафа зелёную папку с документами на квартиру и переложила её в чемодан, под свитер.
— Мам, ты чего копаешься? — крикнул Денис из кухни.
— Ничего. Собираюсь.
На связке ключей у неё висел пластиковый брелок «Ключ-Поволжье», зелёный, с белыми буквами. Регина Марковна прицепила его весной, сама, со словами «чтоб не потеряли, у меня их коробка».
В Балаково было тихо. Галина после операции на колене ходила по коридору с ходунками, ругала врачей и просила подать то одно, то другое. Тамара Леонидовна стирала, готовила, возила сестру на перевязки, вечером садилась с телефоном.
Денис отвечал коротко. Всё нормально, мам. Кира загорела. Ага. Ну давай.
Раз в неделю писала Алина, всегда одно и то же: «У нас всё хорошо, не переживайте».
Восемнадцатого числа Тамара Леонидовна открыла банковское приложение и заплатила за квартиру на Пугачёвской. Пять тысяч четыреста. Автоплатёж стоял у неё с двадцать первого года, за все три года, что дети жили с ней, ни разу не сбоил.
Девятнадцатого вечером позвонила Кира. Видео.
— Баба Тома, смотри, кто у нас!
В экране прыгал серый котёнок, потом ухо котёнка, потом Кирина коленка с зелёнкой.
— Откуда котёнок?
— Дядя Слава с работы отдал! Его Тучка зовут! Баба Тома, я его сейчас покормлю!
Планшет опустился на стол экраном вверх. Кира убежала. Звонок никто не сбросил.
Тамара Леонидовна видела потолок кухни и край люстры. Слышала — всё.
— Студия в Елшанке, девятнадцать и шесть, миллион девятьсот пятьдесят, — говорила Регина Марковна. — Это подарок, а не цена. Дом старый, зато ремонта на копейки.
— Мам, ну девятнадцать метров, — это Алина.
— А ей сколько надо? Она одна. Плита, кровать, телевизор. Соседи такие же, будет с кем на лавке сидеть.
Пауза. Звякнула ложка.
— Так, ещё раз, по порядку. — Регина Марковна перешла на тот голос, которым говорила с клиентами. — Объект на Пугачёвской летом уйдёт за шесть четыреста. Осенью упадёт, я вам говорю как есть, у меня три таких висят. Из шести четырёхсот гасим вашу ипотеку — два сто сорок остаток. Минус студия. Остаётся два триста десять. Это ремонт в новостройке под ключ и подушка на роды.
— На какие роды? — спросила Тамара Леонидовна в пустую комнату.
— Алиночке в ноябре в декрет, — сказала Регина Марковна. — Ей нельзя сейчас нервничать. Поэтому давайте без театра.
Тамара Леонидовна сидела на диване у сестры и не отводила глаз от края чужой люстры.
Она узнала, что станет бабушкой второй раз, из разговора, который её не касался.
— Мам, — сказал Денис. — Надо ей сказать. Она же не дура.
— Скажем. Когда всё будет готово.
— Мам.
— Дениска. — Регина Марковна произнесла это имя так, как произносят «сядь». — Ты матери скажешь сейчас — она упрётся, и вы до декабря будете платить двадцать четыре восемьсот и жить в её коридоре. Тамаре знать не надо, она в цифрах путается. Оформим на Дениску, а её пропишем.
— Прописка это же не собственность, — сказала Алина.
— Умница. И слава богу. А то она наделает глупостей, отпишет ещё кому-нибудь.
— Кому она отпишет, — буркнул Денис.
— А я знаю? У неё сестра в Балаково с коленом. Вот полежит, пожалуется, и мы с вами останемся без квартиры. Я насмотрелась.
Снова пауза.
— И вообще, — сказала Регина Марковна, — мы им взнос давали, миллион двести. Я имею полное право говорить, как этим распорядиться.
Тамара Леонидовна убрала телефон от лица. Голоса продолжались.
— Бабушку тоже надо готовить, — говорила Алина. — Дом в Усть-Курдюме сам себя не продаст.
— Баб Зое восемьдесят четыре. Ей вообще ничего знать не надо, у неё давление.
Потом прибежала Кира, схватила планшет, показала котёнка ещё раз и попрощалась.
Ночью Тамара Леонидовна лежала и считала.
Утром позвонила сыну.
— День, как вы там?
— Нормально, мам. А ты?
— Гале швы сняли. Дома всё в порядке?
— Ага. Всё нормально.
— Ничего не случилось?
— Мам, ну что могло случиться. Ты когда приедешь-то?
— Третьего, как договаривались.
— Ну давай тогда, я на смену.
Он врал ей четыре секунды. Она засекла — привычка.
Двадцать первого написала соседка Люба из сорок второй.
«Тамар, ты извини, может, не моё дело. У вас квартира что, продаётся?»
Дальше шёл скриншот объявления. Трёхкомнатная, шестьдесят восемь и четыре, Пугачёвская, четвёртый этаж. Шесть миллионов четыреста тысяч. Собственник один, документы готовы, свободная продажа.
На фотографиях была её кухня. Плитка «под кирпич», которую она выбирала в девятнадцатом году, потому что была вдвое дешевле той, что советовал мастер. Её сервант. Её коридор, только коврик убрали.
«И ещё, — писала Люба. — Тут мужчина приходил с рулеткой и с папкой, дней десять назад. Я думала, из газовой. А он на площадке фотографировал. Алина его впустила. Я ещё подумала — ты же не говорила, что продаёшь».
Тамара Леонидовна перечитала три раза.
Люба знала. Оценщик знал. Регина Марковна знала. Алина знала. Денис знал. Кира не знала, но Кире семь.
Собственник знал последним.
Двадцать третьего позвонила Зоя Тимофеевна — бабушка Алины по отцу, свекровь Регины Марковны. Восемьдесят четыре года, дом в Усть-Курдюме, шесть соток, летний водопровод.
— Тамарочка, ты далеко?
— В Балаково. У сестры.
— А я вот сижу. — Старуха помолчала. — Тамарочка, ко мне люди приходили. Двое. Ходили по комнатам, в подпол лазили. Я спрашиваю — вы кто? А Регина говорит: баб Зой, не волнуйся, это по газу.
— По газу в подпол не лазят.
— Вот и я думаю. — Голос у неё поехал. — Я, Тамарочка, в своём доме сижу и не знаю, продан он или нет. Мне никто ничего не говорит. Не волнуйся, баб Зой, не волнуйся. А я не волнуюсь, я просто не знаю, где я завтра ночевать буду.
И заплакала — вслух, некрасиво, как плачут в восемьдесят четыре.
Всё, что говорила эта старуха, Тамара Леонидовна четыре дня носила в себе.
— Зоя Тимофеевна. Дом на кого оформлен?
— На меня. Мне Петя оставил, царствие небесное.
— Значит, без вас его никто не продаст. Ни дочь, ни сноха, ни риелтор.
— Так они же семья.
— Семья. А документы на дом чтоб лежали у вас. И никому не показывайте.
Двадцать четвёртого она села с блокнотом и посчитала честно. Так, как считала тридцать четыре года: сначала за них, потом за себя.
Шесть четыреста за квартиру. Два сто сорок — их долг банку. Миллион девятьсот пятьдесят — студия в Елшанке, девятнадцать метров, второй этаж без лифта, ей пятьдесят шесть, значит через двадцать лет будет семьдесят шесть.
Остаётся два триста десять. Не ей.
Она перевернула страницу и посчитала по-другому. Не продавать. Тогда дети остаются в её квартире до декабря, платят двадцать четыре восемьсот, потом переезжают в бетон без ремонта, с новорождённым, зимой.
Перевернула ещё раз. Продать половину нельзя, доля одна. Разменять на две — трёшка на Пугачёвской меняется на однушку и студию, и обе будут дальше от Кириной школы, чем сейчас.
Как ни считай, честного выхода не было. По-хорошему выигрывал тот, кто первым поставит подпись.
А подпись была только у неё.
Мастера она вызвала оттуда же, из Балаково, за два дня. Кран в ванной подтекал с весны.
Приехала она двадцать седьмого. На неделю раньше.
Дверь открыла Кира, босиком, с котёнком под мышкой.
— Баба Тома! А ты чего рано?
— Соскучилась.
В коридоре стояли чужие босоножки на каблуке — Регина Марковна была здесь. На кухне разговаривали.
— Баба Тома, — Кира понизила голос, как заговорщица. — А мы твой шкаф разбирали. Мама с бабой Региной. Искали зелёную папку, а её нету. Мама сказала, ты её спрятала.
— Правильно сказала.
Тамара Леонидовна повесила сумку, поставила чемодан у стены, вынула из него зелёную папку и пошла на кухню.
За столом сидели трое. Кукуруза в кастрюле, коробка зефира, Регина Марковна во главе, на месте Тамары Леонидовны, у стены.
— О! — сказала сватья. — А мы вас третьего ждали.
— Я знаю.
Тамара Леонидовна не стала просить её пересесть. Взяла табурет, поставила во главе стола рядом и села — так, что теперь во главе сидели двое.
— Мам, ты хоть предупредила бы, — начал Денис.
— Я тоже так подумала. Что предупреждать — правильно. Но не всегда получается.
Она положила папку перед собой и не открыла.
— Давайте я расскажу, как всё будет. А вы поправите, если я в цифрах запутаюсь.
Алина посмотрела на мать. Регина Марковна повернула кольцо камнем внутрь.
— Летом объект на Пугачёвской уйдёт за шесть четыреста, осенью упадёт. Из шести четырёхсот гасим ипотеку — остаток два сто сорок. Берём студию в Елшанке, девятнадцать и шесть, миллион девятьсот пятьдесят. Остаётся два триста десять — ремонт под ключ и подушка на роды. Студию оформляем на Дениску, мать прописываем. Прописка не собственность, и слава богу, а то она наделает глупостей. — Тамара Леонидовна помолчала. — Я ничего не перепутала?
На кухне стало очень тихо. Котёнок под столом дёргал скатерть.
— Кто вам это наболтал? — быстро спросила Регина Марковна.
— Вы.
— Я?
— Девятнадцатого числа, в двадцать минут девятого. Кира звонила мне с планшета, показывала кота и убежала кормить. Планшет остался на столе. Звонок никто не сбросил. Я слушала одиннадцать минут.
— Это подслушивание, — сказала Алина.
— Да, — согласилась Тамара Леонидовна. — Я могла нажать отбой на первой минуте. Я не нажала. Мне и самой не нравится.
Денис смотрел в стол.
— И про Алину я оттуда же узнала. Что в ноябре. — Она повернулась к невестке. — Поздравляю.
Алина стала красной.
— Я хотела сама сказать.
— Когда?
— Когда всё решится.
— Всё решится, — повторила Тамара Леонидовна. — Я в этой квартире, оказывается, из тех, кому сообщают по итогам.
Регина Марковна выпрямилась и заговорила по-деловому. Это она умела: у неё был голос, которым выигрывают у людей комнаты.
— Тамар. Хорошо, что вы приехали. Давайте тогда в цифрах, раз вы в них разбираетесь. Мы в эту квартиру вложились. Кухня, санузел, плитка — это всё мы вам делали в девятнадцатом. Мои мастера, по себестоимости.
— Сколько?
— Что сколько?
— Сколько вы вложили. Цифру.
— Ну, тысяч двести с лишним точно.
Тамара Леонидовна открыла папку и достала три листа.
— Двенадцатого апреля девятнадцатого года я перевела Петру Аркадьевичу семьдесят четыре тысячи. Шестого мая — шестьдесят одну тысячу пятьсот. Итого сто тридцать пять пятьсот. Плитка — двадцать восемь четыреста, чек из строительного, я его подшила. Всего сто шестьдесят три девятьсот. Ваш вклад — смеситель за три двести и бригада, которую вы порекомендовали.
— Я их привела!
— Привели. Я заплатила.
В дверь позвонили.
Тамара Леонидовна встала и пошла открывать. На пороге стоял Пётр Аркадьевич, пятьдесят с чем-то, с сумкой инструмента, в кепке.
— Здрасьте, Тамара Леонидовна. Вы на семь просили, я пораньше отпустился.
— Спасибо, что пришли. Кран в ванной.
Он прошёл через кухню, кивнул сидящим, поставил сумку и посмотрел на стену у мойки.
— О, держится плиточка. Я думал, поплывёт, вы ж тогда самую дешёвую взяли.
— Взяла.
— Ага. Помню, вы мне двумя частями кидали, я ещё ругался, что аванс маленький. — Он усмехнулся. — Зато без задержек.
И ушёл в ванную греметь ключами.
Регина Марковна на него не смотрела.
— Дальше, — сказала Тамара Леонидовна, садясь. — Взнос.
— Какой взнос, — сказала сватья.
— Миллион двести. Вы девятнадцатого числа сказали за этим столом: мы им взнос давали, миллион двести, поэтому имею право распоряжаться.
— Я имела в виду, что мы помогали. — Регина Марковна осеклась на середине фразы, будто наступила на скользкое. — Мы всей семьёй помогали.
Тамара Леонидовна положила на стол четвёртый лист. Банковская выписка, третье марта двадцать второго года, сумма прописью, счёт получателя, назначение платежа полностью.
— Миллион двести. Мой гараж и мой вклад. Дениса счёт.
Никто не взял бумагу в руки. Все её прочитали.
— Три года вы рассказывали, что взнос ваш. Я вас ни разу не поправила. Это моя вина, не ваша. Молчала — значит, соглашалась.
— Мама, — тихо сказала Алина. — Это правда?
Регина Марковна дочери не ответила. Она смотрела на выписку и молчала — первой за этим столом, чего с ней не случалось никогда.
Из ванной доносился звук разводного ключа.
Первой очнулась Алина.
— И что теперь? — Голос у неё поднялся. — Мы, значит, приживалки? Я тут три года каждый угол вымыла! Я тут прописана, между прочим!
— Прописана, — согласилась Тамара Леонидовна. — Временно, до двенадцатого сентября. Я подписывала заявление, я помню дату. Прописка не даёт права ни продавать, ни делить. Ты это сама говорила девятнадцатого числа, я запомнила.
— Мы за коммуналку платили!
— Автоплатёж с моей карты. За тридцать шесть месяцев ушло сто девяносто четыре тысячи четыреста. Показать историю?
— Да что вы всё цифрами! — крикнула Алина. — Вы же бабушка! У вас внучка тут живёт! Вы её на улицу выставите?
Кира стояла в дверях с котёнком и слушала.
— Кира, иди в комнату, — сказал Денис.
— Пусть стоит, — сказала Регина Марковна. Первое, что она произнесла за пять минут.
— Иди, Кир, — сказала Тамара Леонидовна. — Я потом приду.
Девочка ушла.
— Никого я не выставляю. Живите до декабря, как договаривались. Ипотеку платите свою, я в неё не лезу. Квартира не продаётся ни летом, ни осенью. Объявление снимаете сегодня, при мне.
— Оно висит на моём агентстве, — сказала Регина Марковна.
— Значит, при мне и снимете. У меня скриншот, дата и время. Собственник один, и он объявление не давал.
Сватья взяла телефон. Открыла. Потыкала. Показала пустой экран.
А потом сработал бумеранг.
— Хорошо, — сказала Регина Марковна, отложив телефон, и голос у неё стал ровный, рабочий. — Не продаём. Тогда давайте по-другому. Оформите дарственную на Киру. Вы же сами говорили, что всё внучке. Мы с вами тогда и спорить не будем.
— Дарственную на семилетнего ребёнка. С матерью в качестве законного представителя.
— Ну а что такого?
— Ничего. Просто вы четыре минуты назад делили эту квартиру без меня, а теперь предлагаете отдать её вам через ребёнка.
— Я предлагаю компромисс!
— Вы предлагаете тот же ход другой рукой.
Регина Марковна поднялась. Босоножки на каблуке она надевала в коридоре молча, и Алина стояла рядом, держась за косяк, и ничего не говорила.
— Я к вам ехала как к родному человеку, — сказала сватья от двери. — А вы мне выписку.
— Вы ко мне не ехали. Вы приезжали в объект.
Денис вышел за ней на площадку. Тамара Леонидовна вышла следом, когда лифт уже ушёл вниз.
Сын стоял, привалившись к перилам.
— Мам, я тебя защищал.
— От чего?
— От неё. — Он мотнул головой в сторону лифта. — Она с февраля долбит. Каждый день. Я говорил — нет. Три раза говорил. А потом Алина беременная, а потом Кире в школу собирать, а потом я подумал: сделаю по-своему, а тебе поставлю уже готовое, чтобы ты не нервничала.
— Готовое — это студия в Елшанке.
— Я бы не дал тебя в Елшанку!
— Ты бы не дал, — повторила она. — День, ты слышишь, что говоришь? Решать — вам, а мне бы досталось.
Он молчал.
— Деньги я переживу. Деньги это цифры, я их всю жизнь считаю. А «ей знать не надо» я не переживу. Я тридцать четыре года на работе всё сверяла, дома всё сверяла, счётчики фотографировала, как дура. И меня вычеркнули, чтобы я не нервничала.
— Ты не сверяла, — сказал вдруг Денис. — Ты копила.
— Что?
— Ты каждый раз давала и каждый раз помнила сумму. Взнос, кухню, коляску, зубы Кирины. И вот сегодня всё это вывалила на стол одним разом. Мам, ты не бухгалтер. Ты кредитор.
Она не ответила. Половина из этого была правдой.
— Я тебя ни разу не попрекнула.
— Ты помнила. Этого хватало.
Съехали они пятнадцатого августа, раньше декабря. Сняли однушку на Соколовой, у самого своего дома, чтобы видеть, как его достраивают. Денис приехал за вещами на служебной газели, вынес две сумки и коробку с Кириными игрушками, котёнка увезли в переноске. Ключи он положил на тумбочку в коридоре, все три.
Временную регистрацию Алине Тамара Леонидовна продлевать не стала — двенадцатого сентября та закончилась сама. Дениса с постоянной снимать не стала, хотя ей объяснили, что через суд можно. Отнесла в управляющую компанию заявление, переоформить лицевой счёт на одного проживающего. Женщина в окошке спросила: «Дети выехали?» — «Выехали». — «Ну, оно и к лучшему, свои квадраты дороже».
Люба из сорок второй как-то остановила её на площадке:
— Тамар, ну и правильно. Своё есть своё.
— Правильно, — сказала Тамара Леонидовна.
По субботам ей больше не звонили. Раньше около полудня звонил Денис, обычно потому, что Алине что-то было нужно. Теперь в это время звонила Зоя Тимофеевна из Усть-Курдюма — рассказывала, что оценщиков больше не пускает и что дом свой не отдаст, пока жива. Кира приезжала один раз, в сентябре, с отцом, на сорок минут.
В октябре Тамара Леонидовна разбирала сумочку и нашла на связке зелёный пластиковый брелок с белыми буквами «Ключ-Поволжье». Она сняла его с кольца и бросила в ведро под мойкой.