– Я лучше попрошу денег у троюродных братьев, чем останусь здесь ещё на день.
Саша сказал это тихо, стоя в дверях кухни с рабочими ботинками в руках.
Ботинки были мокрые, с налипшим раствором. Утром он поставил их сушиться у батареи в коридоре, а вечером нашёл на площадке, за дверью.
– Тамара Ильинична их вынесла.
– Она сказала, что от них пахнет, – ответила Оля.
– Я в них цемент мешу. Конечно, пахнет.
Был вторник, начало девятого. Славик делал уроки на кухне, потому что в комнате работал телевизор.
Из комнаты вышла мать – в халате, с полотенцем через плечо.
– Что тут за собрание?
– Мам, зачем ты выставила Сашины ботинки на площадку?
– А куда мне их? Они у меня в коридоре стоят, как в бараке. Я эту квартиру тридцать лет держу в порядке.
Саша поставил ботинки на пол.
– Тамара Ильинична, я их куплю новые. И буду держать в машине.
– Вот и правильно. И машину бы свою тоже куда-нибудь дел, а то во дворе места нет.
– Ой, купит он. Ты сначала жене квартиру купи.
Вот эту фразу она сказала при Славике.
Мальчику было десять, он сидел за столом и поднял голову.
– Мам.
Оля отложила полотенце и встала.
– Славик, иди в комнату, я сейчас приду.
Он ушёл, а Саша ещё постоял, посмотрел на тёщу и вышел на балкон.
Тамара Ильинична взяла со стола чашку и понесла в раковину, всем видом показывая, что разговор окончен.
– Ну а что я такого сказала? – спросила мать. – Правду.
– Мам, ты сказала это при ребёнке. Он всё слышал.
– Пусть знает, как оно бывает. Твой отец в двадцать шесть уже квартиру от завода получил.
– У них тогда завод давал.
– А у вас теперь ничего никто не даёт, потому что вы деньги в воздух вложили.
Оля пошла на балкон.
Саша стоял и смотрел во двор. Не курил – бросил восемь лет назад, но выходил сюда всё равно.
– Оль. Я так больше не могу.
– Я знаю.
– Мы тут год. Год, Оль. Ты помнишь, что мы говорили «на три месяца»?
– Помню.
– Я не про твою мать даже. Я про то, что я в сорок один живу в комнате с сыном и женой и не могу дверь закрыть.
– Я знаю.
– Ты всё знаешь, Оль. А делать что будем?
Она не ответила, потому что ответа не было.
***
Свою двушку они продали в позапрошлом году.
Четыре миллиона двести. Добавили накопления, взяли ипотеку на остаток и купили квартиру в новостройке на Ботанической – семьдесят один метр, три комнаты, сдача в мае.
Договор долевого участия, всё официально, застройщик крупный, с двумя достроенными домами в этом же районе.
Пока строится, надо было где-то жить.
Мать сама предложила: чего вы будете тридцать тысяч чужим людям отдавать, идите ко мне, три месяца перекантуетесь.
Так они и переехали: Оля, Саша, Славик и кот – в трёшку на Первомайской, где Оля выросла.
Квартиру эту отец получил в восемьдесят девятом, от завода. Приватизировали в девяносто третьем на троих: отец, мать и Оля, которой тогда было восемь.
После смерти отца его доля перешла к матери. Получилось: у матери две трети, у Оли одна.
Отец, когда приватизировали, записал в своей книжке – он всё записывал, привычка мастера: «Квартира на троих. Чтобы у Оли было своё».
Оля эту книжку нашла уже после похорон, в ящике его стола, вместе с чертежами и квитанциями за восьмидесятые годы.
Кот, кстати, единственный, кому переезд понравился: у бабушки был широкий подоконник.
Дом на Ботанической не сдали ни в мае, ни в августе, ни в декабре.
Сначала писали про перебои с поставками. Потом про смену подрядчика. Потом просто перестали писать, а на сайте появилась новая дата: сентябрь следующего года.
Ипотеку они платили. Двадцать восемь тысяч в месяц за квартиру, в которую нельзя войти.
Первые месяцы у матери были даже неплохими.
Она готовила, встречала Славика из школы, радовалась, что в доме голоса.
А потом начало меняться. Не резко: сначала одна фраза в неделю, потом две, потом каждый вечер.
Оля сначала списывала это на характер: мать всегда была командиршей, и отец с ней сорок лет прожил тихо, соглашаясь.
Только отца больше не было, а соглашаться теперь предлагалось им.
============================
Мать начала заходить в комнату без стука примерно на четвёртом месяце.
Просто открывала дверь – утром, вечером, когда угодно.
– Мам, мы вообще-то одеваемся.
– Ой, я не смотрю.
Она будила Славика в воскресенье в половине восьмого, потому что «нечего разлёживаться», а на просьбу не делать так отвечала, что в её доме свои порядки. Она перекладывала вещи в шкафу, потому что «у вас складки неправильные». Она выбрасывала из холодильника Сашину еду с работы – контейнеры, которые он брал с собой на объект, – потому что «это уже несвежее».
Денег она не брала. Ни рубля. И об этом говорила часто – примерно раз в три дня.
– Я с вас копейки не беру. Живите.
Оля покупала продукты на всех, платила за интернет и раз в месяц закупала матери лекарства. Это в счёт не шло.
Оля пробовала оставлять деньги на коммуналку – мать возвращала: клала конверт обратно на тумбочку и делала обиженное лицо.
– Ты меня что, за хозяйку гостиницы держишь? Я мать или кто?
И конверт лежал на тумбочке до вечера, а вечером Оля убирала его обратно в сумку.
Зато потом, при гостях, говорила:
– Ну а что, живут. Я одна за всё плачу, свет вон сколько накрутило.
Соседке с пятого она сказала, что зять «сидит у неё на шее». Соседка передала это Оле в лифте, из лучших побуждений.
Оля тогда весь вечер думала, говорить мужу или нет. Не сказала. А через неделю ту же самую фразу услышал он сам, во дворе, от той же соседки, которая хотела посочувствовать.
Славик к весне стал делать уроки в наушниках, даже когда в квартире было тихо.
Саша был мастером в бригаде по отделке. Работал шесть дней в неделю, зарабатывал от восьмидесяти до ста двадцати, в зависимости от объектов, и все эти деньги шли в семью.
На шее он не сидел ни у кого никогда, и Оля знала это лучше всех.
В марте Саша перестал ужинать за общим столом. Приходил, брал тарелку и уходил в комнату.
Мать это заметила и сказала: «Ну и ладно, барин у нас».
В январе он ушёл ночевать к брату. Сказал: на два дня, надо помочь с гаражом, там ворота меняют.
Оба знали, что гараж тут ни при чём.
Вернулся он на третий день, вечером, и Славик обрадовался так, что стало окончательно ясно: мальчик всё понимает.
***
Про съём они с Сашей считали три раза.
Однушка в их районе – от тридцати двух тысяч, плюс залог, плюс комиссия агенту, плюс переезд. На въезд нужно было тысяч восемьдесят.
У них было сто восемьдесят – весь резерв, отложенный на мебель в новую квартиру.
– Съедем, – говорил Саша. – Потерпим год, зато сами.
– А если стройка ещё встанет? У нас останется сто на подушку. Ипотека двадцать восемь плюс съём тридцать пять. Это шестьдесят три в месяц только за жильё.
– Я возьму больше объектов.
– Ты и так шесть дней. Ты в прошлом месяце два воскресенья работал.
Они считали и не решались.
Оля работала бухгалтером в управляющей компании, шестьдесят одна тысяча. Саша – от восьмидесяти. Ипотека, продлёнка, кружок, лекарства матери, которые Оля покупала сама и в счёт не ставила.
Раскладка сходилась только на бумаге и только если ничего не случится.
А в феврале Оля случайно узнала, что мать вмешалась.
Она зашла на кухню и услышала конец разговора: мать говорила Саше вполголоса, думая, что дочь в ванной.
– Ты Ольгу не подбивай. Съедете – я на племянницу перепишу, и всё. Она мне и звонит чаще, и в аптеку ходит.
Саша молчал.
– Я не пугаю, Саш. Я по-хорошему говорю: сидите и не рыпайтесь.
Оля постояла в коридоре, дослушала и ушла обратно в ванную, включила воду и просидела там минут десять.
Вечером Оля спросила мать прямо.
– Мам, ты сказала Саше, что перепишешь квартиру на Иру?
– Сказала.
– Зачем?
– Затем, что вы тут как чужие живёте. Приходите, уходите, дверь закрываете. А я одна.
– Мам, у меня в этой квартире треть.
Мать посмотрела на неё и засмеялась – коротко, беззлобно.
– Треть у неё. Ты эту треть в глаза видела? Это бумажка, Оля. Квартира моя. Я тут тридцать шесть лет живу.
– Мам, эту квартиру папа получал. И приватизировал на троих сознательно.
– Папа умер, – сказала мать. – А я живая.
============================
Про третий перенос сроков Оля узнала в апреле.
Пришло уведомление: ввод объекта в эксплуатацию переносится на второй квартал следующего года.
Итого полтора года просрочки. И это ещё если поверить.
Саша в тот вечер долго сидел на кухне, а потом сказал:
– Оль. Я в понедельник поеду к троюродным. К Витьке и к Мишке в Кирсанов. Попрошу по сто пятьдесят. Они дадут, они нормальные мужики.
– Ты хочешь взять в долг у людей, которых видишь раз в пять лет?
– Я хочу съехать отсюда. Мне сорок один год, Оль. Я утром просыпаюсь и первое, что слышу, – как твоя мать говорит из коридора, что я опять свет в ванной оставил.
Он потёр лицо.
– Я не про свет. Я про то, что мне тут места нет.
Оля не спала до трёх.
Она лежала и считала не деньги, а месяцы: сколько ещё им тут быть, если стройка встанет ещё раз. Выходило, что срок теперь никто назвать не может, включая застройщика.
А утром мать сказала фразу, после которой всё встало на свои места.
Они завтракали. Мать поставила перед зятем тарелку и сказала – доброжелательно, даже ласково:
– Да и правильно, что стройка встала. Куда вам своя квартира. Тут поживёте, я хоть на людях.
Саша положил вилку и вышел.
Оля осталась сидеть.
– Мам. Ты сейчас сказала, что рада, что мы без квартиры?
– Я сказала, что мне без вас плохо.
– Это разные вещи.
– Для меня одинаковые.
***
Разговор случился в тот же вечер.
Оля пришла в комнату матери – ту, где раньше был отцовский стол, а теперь стоял телевизор.
Она принесла отцовскую книжку. Ту самую, в клеёнчатой обложке, с загнутыми уголками.
Мать телевизор не выключила, только убавила звук.
– Мам, посмотри. Папиной рукой: квартира на троих, чтобы у Оли было своё.
Мать взяла, прочитала и вернула.
– Он много чего писал.
– Он это писал, когда мне было восемь.
– И что теперь?
– Мам, я не прошу тебя ничего дарить. Я прошу выкупить мою треть. Оценка – четыре восемьсот вся квартира. Треть – миллион шестьсот. У тебя дача, у тебя вклад после папы.
Мать положила книжку на стол.
– Ты хочешь, чтобы я тебе за твою же квартиру заплатила?
– Она не моя. Она наша. И я хочу свою часть, чтобы снять жильё и не сидеть у тебя как приживалка.
– Приживалка! – мать всплеснула руками. – Я вас кормлю год!
– Ты нас кормишь и каждый день напоминаешь.
Тамара Ильинична села в кресло.
И вдруг заговорила совсем по-другому.
– Оль. Ты знаешь, что я после отца первый год в его комнату не заходила?
Оля знала.
– Я четыре года прожила одна. Четыре, Оля. Я вставала и до вечера не разговаривала ни с кем. Я телевизор включала, чтобы голоса были. У меня соседка есть, Клавдия, так я к ней ходила просто посидеть.
Она посмотрела на дочь.
– А потом вы приехали. И у меня Славка утром ест кашу и мультики смотрит. И зять твой в семь уходит и в восемь приходит. И я снова живая.
– Мам.
– Я знаю, что я вас достала. Я знаю, что я лезу. Но если вы съедете, я опять останусь с телевизором.
Оля молчала, потому что это было правдой и потому что ей было жалко до слёз.
– Мам, мы будем приезжать. Каждую неделю.
– Так все говорят.
– Мам, выкупи треть. Я оставлю тебе квартиру, ты будешь единственной хозяйкой, и никто у тебя ничего не отнимет.
– Не буду я ничего выкупать, – сказала мать. – Это моя квартира. Ты никуда не денешься.
Оля вышла из комнаты и постояла в коридоре, у той двери, за которой был отцовский стол.
Она поняла одну вещь: мать не жадная и не злая. Мать просто уверена, что дочь никуда не денется. И эта уверенность держится не на любви, а на том, что деваться действительно некуда.
Через два дня Оля поехала к юристу.
Мужчина лет пятидесяти посмотрел договор с застройщиком и сказал:
– Просрочка полтора года. Неустойка считается за каждый день. Плюс штраф пятьдесят процентов от присуждённого, плюс моральный вред. По вашей сумме выйдет тысяч шестьсот-семьсот. Дело почти беспроигрышное, у них уже десятки решений.
– А долго?
– Полгода-год. Деньги вы получите, квартиру рано или поздно тоже.
Потом Оля показала выписку на материнскую квартиру.
Юрист посмотрел и сказал:
– Одна третья доля. Вы её собственник, никакого разрешения матери не требуется.
– Она говорит, что это бумажка.
– Это не бумажка. Вы вправе предложить ей выкуп, а при отказе – продать долю постороннему лицу, соблюдя её преимущественное право: нотариальное уведомление, месяц на ответ.
– А кто купит треть в чужой квартире?
Юрист посмотрел на неё поверх бумаг.
– Купят. Есть люди, которые этим занимаются профессионально. Только вы должны понимать, кого вы вселите к матери.
============================
Уведомление Оля отправила через нотариуса в мае.
Официальное: предлагаю выкупить принадлежащую мне одну третью долю за один миллион шестьсот тысяч, срок для ответа – месяц.
Мать получила его двенадцатого числа. Позвонила через час.
– Ты что мне прислала?
– То, что говорила.
– Оля, ты в своём уме? Ты мне бумаги через нотариуса шлёшь?
– Мам, ты сказала, что не будешь выкупать. Я предупредила: тогда я продам.
– Кому ты её продашь? Кому нужна треть?
– Найдутся.
– Ой, не смеши.
Мать не верила. Она была совершенно уверена, что это блеф, что дочь просто пугает, что через неделю всё уляжется.
Месяц прошёл. Ответа не было.
Денис Сергеевич позвонил по объявлению на третий день.
Приехал, посмотрел квартиру, поговорил с Олей во дворе. Ему было лет сорок, спокойный, в очках, с папкой.
– Одна третья в трёшке, собственник второй – мать. Дам девятьсот.
– Оценка трети – миллион шестьсот.
– Оценка целой квартиры – да. А треть с проживающим собственником никто за полтора не возьмёт. Девятьсот, и деньги завтра.
– А если мать потом захочет выкупить у вас? – спросила Оля.
– Захочет – выкупит. У меня, не у вас. И дороже, – спокойно сказал Денис Сергеевич. – Так обычно и бывает.
Оля попросила два дня.
Два дня она не спала.
Она понимала, что после этого мать останется в квартире с чужим мужчиной, у которого будет ключ и право на комнату. Что это законно и что это подло.
И одновременно понимала, что за год у неё дома не было ни одного дня, когда её муж не выходил бы на балкон молча.
Сделку оформили двадцатого июня.
Денис Сергеевич приехал вселяться через неделю, в субботу, с двумя сумками и своим врезным замком в пакете.
Мать открыла дверь и минуты три ничего не понимала.
– Вы кто?
– Денис Сергеевич. Я собственник одной третьей доли. Вот выписка.
Тамара Ильинична посмотрела на бумагу, потом на дочь, которая стояла на площадке.
– Оля.
– Мам, я тебя предупреждала. Дважды. И присылала уведомление.
– Ты меня продала.
– Я продала свою долю. Которую ты назвала бумажкой.
Мать села на банкетку в прихожей, прямо в халате.
Денис Сергеевич, надо отдать ему должное, вёл себя вежливо: сказал, что займёт маленькую комнату, что шуметь не будет, что готов обсуждать выкуп в любой момент.
Оля в тот же день уехала. Вещи они с Сашей вывезли за два рейса.
Сняли двушку на Металлургов, тридцать четыре тысячи.
***
Мать выкупила долю через два месяца.
За миллион четыреста пятьдесят – Денис Сергеевич уступил, но не сильно.
Деньги нашла так: продала дачу в Кузьминском, отцовскую, с яблонями, которые он сажал. Продала быстро и дёшево, потому что торопилась.
С Олей она не разговаривает третий год.
На звонки не отвечает. Один раз, в позапрошлом декабре, взяла трубку и сказала: «Я тебя родила, а ты меня чужому сдала», – и положила.
Славика она видит. Саша возит его раз в две недели, оставляет у подъезда и ждёт в машине.
Мальчик возвращается и говорит, что бабушка нормальная, что дала пирожков и спрашивала про школу. Про мать не спрашивает ни разу.
Иск к застройщику Оля выиграла в феврале следующего года. Взыскали шестьсот восемьдесят три тысячи – неустойка, штраф и моральный вред.
Деньги пришли через четыре месяца.
Квартиру на Ботанической сдали позапрошлой осенью, с опозданием на два года и три месяца. Ремонт делали сами, Саша со своей бригадой, по вечерам и в выходные.
Въехали они в апреле.
Славик выбрал себе комнату с окном во двор.
Родня разделилась. Тётка Оли считает, что она мать в гроб загонит. Двоюродный брат сказал коротко: «Ты имела право». Ира, племянница, та самая, которой мать грозилась переписать квартиру, за три года навестила её дважды.
Саша один раз, уже в новой квартире, сказал:
– Оль. Спасибо, что ты тогда решилась.
– Не за что.
– Есть за что. Только я до сих пор думаю: может, я должен был просто терпеть.
– Может.
Отцовская книжка лежит у Оли в ящике письменного стола.
Она её иногда открывает на той странице, где отцовским почерком написано: «Квартира на троих. Чтобы у Оли было своё».
И каждый раз думает: он это писал, чтобы у дочери была защита. А получилось, что этой защитой она ударила по матери.
И до сих пор не знает, что бы он на это сказал.
Скажите честно: имела я право продать свою треть в материнской квартире чужому человеку, чтобы наконец съехать? Или с матерью так нельзя ни при каких обстоятельствах?
Все текстовые материалы канала являются объектом авторского права. Запрещено копирование, распространение (в том числе путем копирования на другие ресурсы и сайты в сети Интернет), а также любое использование материалов данного канала без предварительного согласования с правообладателем. Коммерческое использование запрещено.
По просьбе читательницы населенные пункты не указываются и изменены имена.
Благодарю за прочтение. Другие рассказы можно прочитать по ссылкам ниже: