Есть остров в северной части Эгейского моря, гористый, продуваемый ветрами, лишённый удобных гаваней, на котором на протяжении почти тысячи лет собирались люди со всего античного мира - цари и рабы, философы и матросы, - чтобы пройти обряд, о содержании которого мы до сих пор знаем поразительно мало, и именно это незнание, как ни странно, оказывается самым важным фактом во всей этой истории. Самофракийские мистерии - культ так называемых Великих богов, Мегалой Теой, - принадлежат к числу тех религиозных практик древности, где секретность была не побочным эффектом, а сутью дела, и современному исследователю приходится реконструировать психологический механизм этого культа не столько по прямым свидетельствам о ритуале, сколько по косвенным следам: по надписям на камнях, по случайным упоминаниям у Геродота и Диодора, по археологии святилища, раскопанного в двадцатом веке экспедицией Нью-Йоркского университета под руководством Карла Лемана и его жены Филлис Уильямс Леман.
Начать стоит с того, чего мы не знаем, потому что это незнание само по себе устроено интересно и системно. Мы не знаем имён богов, которым поклонялись на Самофракии, - точнее, знаем несколько версий имён, дошедших через позднего и довольно тёмного автора Мнасея Патарского, чей текст сохранился лишь в пересказе схолиаста (комментария) к Аполлонию Родосскому: Аксиер, Аксиокерса, Аксиокерс и Кадмил, которых Мнасей отождествляет соответственно с Деметрой, Персефоной, Аидом и Гермесом. Но это отождествление - типичный греческий приём эпохи эллинизма, когда местных, догреческих божеств стараются вписать в узнаваемый олимпийский пантеон задним числом, и современные историки религии относятся к этой схеме с большой осторожностью, потому что сама Самофракия в своих официальных надписях почти никогда не называет своих богов Кабирами и крайне редко пользуется этими четырьмя именами вообще - на месте находок чаще всего фигурирует безличная, нарочито обобщённая формула «Великие боги», без уточнения, кто они и сколько их. Это не случайная скупость языка. Это, судя по всему, встроенный элемент самого культа: неназываемость божества как способ удержать его в области священного, не дать ему превратиться в предмет, о котором можно рассуждать со стороны, не участвуя.
Здесь стоит вспомнить идею немецкого богослова и религиоведа Рудольфа Отто о нуминозном - о том особом переживании священного, которое всегда несёт в себе элемент устрашающей тайны, mysterium tremendum, нечто такое, что ускользает от полного понимания и именно этим ускользанием производит трепет. Отто писал в основном о более поздних, монотеистических традициях, но его наблюдение прекрасно подходит к самофракийскому случаю: боги, не имеющие устойчивого, общепринятого имени, оказываются психологически куда действеннее богов с готовой биографией и родословной, потому что их нельзя вписать в привычную мифологическую бухгалтерию и тем самым обезопасить себя от их присутствия. Когда грек, пришедший на остров, слышал на месте посвящения имена Аксиер или Кадмил, он получал не сведения, а звук, за которым не стояло ничего знакомого, - и вот эта звуковая, дословесная природа контакта с божеством, судя по всему, и была задумана.
Не менее любопытно то, что современная наука до сих пор спорит о происхождении самого культа. Геродот, единственный из ранних авторов, кто пишет о Самофракии со знанием дела - он прямо сообщает, что сам был посвящён в эти мистерии, - утверждает, что культ восходит к пеласгам, догреческому населению региона, и что именно от пеласгов эллины переняли, в частности, характерную для гермовых изображений фаллическую символику. Это одно из немногих мест, где древний автор прямо признаёт негреческое происхождение важного религиозного элемента, не пытаясь его эллинизировать. В девятнадцатом веке, на волне повального увлечения семитскими этимологиями, возникла гипотеза о том, что само слово «кабиры» происходит от семитского корня со значением «великие», родственного ивритскому «кабир», и что за самофракийским культом стоит финикийское влияние, занесённое мореходами. Гипотеза эта эффектная, и полностью её опровергнуть тоже не удалось, но большинство современных исследователей - в частности, Вальтер Буркерт, чья книга об античных мистериальных культах остаётся до сих пор главным ориентиром в этой области, - относятся к ней сдержанно, считая скорее продуктом эллинистической учёной моды, чем доказанным историческим фактом. Правда, судя по всему, лежит где-то в дофиникийском, догреческом фракийском субстрате, о котором у нас почти нет прямых письменных источников, а есть только археологические намёки да упорное ощущение древних авторов, что здесь - что-то очень старое, старше самой греческой цивилизации.
Что мы знаем куда лучше, так это устройство святилища и структуру посвящения, потому что здесь есть надёжная археология и десятки найденных на месте надписей. Посвящение имело две ступени. Первая называлась мистесис - собственно инициация, доступная любому желающему в любое время года, без привязки к строгому календарю, что резко отличает Самофракию от элевсинских мистерий, где посвящение было приурочено к определённым дням в году и требовало долгого пути через Афины с целой цепочкой предварительных процедур. На Самофракии можно было явиться практически в любой момент, пройти обряд ночью в специальном зале, называемом Анакторон, - прямоугольном здании, руины которого раскопаны на территории святилища, - и стать мистом, участником первой степени. Вторая, более редкая ступень называлась эпоптейя, «созерцание», и проходила в другом здании, Иероне, куда допускались уже посвящённые мисты, прошедшие определённый срок и, судя по некоторым косвенным данным, некоторую предварительную процедуру нравственного рода. До нас дошла - через сочинения Плутарха о спартанских изречениях - история о спартанце Анталкиде, которого перед посвящением спросили, какое самое ужасное дело он совершил в своей жизни, и который якобы ответил, что если он и совершил что-то ужасное, то боги и без него об этом знают. Анекдот этот интересен именно тем, что подразумевает существование самого вопроса как части ритуала - то есть некоторой формы проверки совести, предварительного разговора о собственных проступках перед тем, как человека допускали к более глубокому уровню мистерии. Насколько эта проверка была формальной, а насколько - действительно психологически нагруженным актом внутреннего разбирательства, мы не знаем наверняка, но сам факт того, что перед лицом божества требовалось вспомнить худшее в себе, говорит о культе, устроенном вокруг идеи внутренней прозрачности, а не только внешнего ритуального очищения.
Раскопки на месте святилища дали ещё один поразительный факт, который меняет всё представление о социальном составе посвящённых. На каменных стелах, найденных экспедицией Лемана, выбиты сотни имён мистов и эпоптов за разные годы, с указанием жреца, при котором проходило посвящение, - и среди этих имён встречаются не только знатные греки и римляне, но и люди явно скромного происхождения, включая, по всей видимости, рабов. Элевсинские мистерии, при всей их знаменитости, требовали знания греческого языка и определённого социального статуса участника, хотя со временем и они несколько смягчили требования. Самофракия же изначально была устроена как пространство, куда мог войти буквально кто угодно - мужчина или женщина, грек или варвар, свободный или раб, - и единственным условием было желание пройти обряд. Для античного мира, устроенного по строжайшей иерархической сетке, где статус определял почти всё - от места в театре до права голоса, - это радикальная и, если вдуматься, довольно революционная черта. Антрополог Виктор Тёрнер, изучавший в двадцатом веке обряды перехода у самых разных народов, ввёл понятие коммунитас - особого состояния временного равенства, возникающего в момент ритуала, когда обычные социальные различия на время снимаются, и участники обряда оказываются на миг в едином, неструктурированном пространстве человеческого братства. Похоже, что именно это происходило в темноте Анакторона: раб и полководец, стоя рядом, переживали в буквальном смысле один и тот же обряд, произносили одни и те же формулы, и на этот момент социальная лестница, за пределами которой была немыслима почти вся остальная жизнь древнего человека, попросту переставала существовать.
Отдельного разговора заслуживает и то, ради чего люди вообще ехали на этот неудобный, продуваемый ветрами остров без единой приличной гавани. В отличие от Элевсина, где посвящённым обещали лучшую участь в загробном мире - не бессмертие в полном смысле, но некоторое преимущество перед непосвящёнными в царстве мёртвых, - самофракийские мистерии, судя по всему, обещали нечто более приземлённое и от этого не менее важное: защиту в опасности, и прежде всего защиту на море. Плиний Старший упоминает обычай носить железное кольцо, полученное при посвящении в Самофракии, как своего рода амулет, и находки на острове подтверждают, что такие кольца действительно раздавались или продавались посвящённым. В комедии Аристофана «Мир» есть шутка о персонаже, который в момент испуга во время грозы вспоминает, что надо было бы посвятиться в самофракийские таинства, - шутка, которая работает только потому, что зрителям было прекрасно известно расхожее представление: прошедший обряд получает какую-то реальную страховку от бедствия в море. Для цивилизации, чья экономика и вообще вся ткань повседневной жизни держались на мореплавании по морю, где кораблекрушение было самым обыденным, самым статистически вероятным несчастьем, какое только можно вообразить, обещание конкретной, вещественной защиты - не абстрактного блаженства когда-то потом, а спасения здесь и сейчас, в шторм, - было куда практичнее и психологически куда убедительнее любых философских рассуждений о посмертии. Это принципиально иной тип религиозной сделки: не отложенное вознаграждение после смерти, а страховой полис на предстоящее плавание, и именно этот прагматизм, судя по всему, и обеспечил культу такую долгую, почти тысячелетнюю жизнь.
Есть и ещё одна причина, по которой остров пользовался особым вниманием у самых влиятельных людей античного мира, и причина эта - не столько религиозная, сколько мифогенеалогическая. По легенде, герой Дардан, считавшийся мифическим основателем Трои, происходил именно с Самофракии и унёс с собой на азиатский берег священные предметы этого культа - так называемые пенаты, домашних богов-покровителей. А поскольку римляне возводили собственное происхождение к троянцу Энею, получалось, что самые заветные, самые древние святыни римского государства восходят в конечном счёте именно к самофракийским Великим богам. Это придавало острову совершенно особый политический вес в глазах римской элиты: посвятиться на Самофракии значило прикоснуться не просто к экзотическому восточному культу, а к собственным, глубоко личным истокам римской идентичности. Неудивительно, что среди найденных на острове имён посвящённых так много римских консулов, полководцев и членов императорских семей. А ещё раньше, в эллинистическую эпоху, остров пользовался покровительством египетской царицы Арсинои Второй, которая построила там ротонду - крупнейшее из известных круглых зданий греческой архитектуры, - и сам масштаб этого сооружения красноречиво говорит о том, каким статусом обладало святилище в глазах правящих домов той эпохи. И, наконец, сюда же относится история, рассказанная Плутархом в жизнеописании Александра: именно на Самофракии, во время церемоний посвящения, юный македонский царь Филипп Второй встретил юную Олимпиаду, и эта встреча, если верить биографу, положила начало браку, из которого родится Александр Македонский. Мистериальный остров оказывается тем самым ещё и местом, где заключались судьбоносные знакомства элиты со всего греческого мира - своего рода древний аналог международного форума, куда съезжались не только за духовным переживанием, но и за связями, которые за пределами святилища завязать было бы куда сложнее.
Если попытаться собрать эти разрозненные факты в единую психологическую картину, вырисовывается культ, устроенный вокруг нескольких принципов, которые редко встречаются вместе в других религиозных практиках древности. Во-первых, радикальная открытость входа при полной закрытости содержания: попасть внутрь мог кто угодно, но то, что происходило внутри, оставалось непроницаемым для непосвящённых на протяжении почти тысячи лет, и эта тайна ни разу не была раскрыта ни одним источником, что само по себе беспрецедентно для такого долгого существования культа с таким количеством участников. Во-вторых, отказ от устойчивой мифологической идентичности богов - их имена плавали, множились, обрастали толкованиями, но ни одно толкование не стало окончательным, и сама эта неопределённость, судя по всему, работала не как недостаток, а как техническое условие религиозного переживания: божество, которое нельзя окончательно назвать, нельзя и до конца приручить, а значит, встреча с ним каждый раз сохраняет привкус подлинной, неприрученной тайны. В-третьих, обещание защиты не в отдалённом будущем, а в ближайшей, вполне предсказуемой опасности следующего морского перехода, что превращало религиозный акт из умозрительного упражнения в нечто максимально приближенное к повседневному, телесному выживанию. И, наконец, элемент внутренней проверки - вопрос о худшем поступке в жизни, - который, судя по сохранившемуся анекдоту, предварял более глубокую ступень посвящения и превращал ритуал в акт не только магической защиты, но и своего рода экзамена совести, пусть мы и не знаем в точности, насколько формальным или насколько глубоким этот экзамен был для рядового участника.
Святилище на Самофракии просуществовало примерно до конца четвёртого века нашей эры, когда указы императора Феодосия против языческих культов и последовавшее за ними постепенное угасание традиционных религий Средиземноморья положили конец практике посвящений; здание пришло в запустение, было частично разрушено землетрясениями, занесено землёй, и заново открыто миру уже в девятнадцатом веке благодаря раскопкам, самой знаменитой находкой которых стала статуя Ники Самофракийской, крылатой богини победы, обнаруженная в 1863 году французским консулом Шарлем Шампуазо и с тех пор украшающая парадную лестницу Лувра, - притом что сама статуя, судя по всему, не имела прямого отношения к содержанию мистерий, а была памятником морской победы, поставленным на территории святилища именно потому, что оно и без того ассоциировалось с покровительством над мореплаванием. В этой детали, кажется, отражается вся судьба самофракийского культа: он оставил миру не текст, не догму, не пересказываемую легенду, а лишь несколько архитектурных развалин, горстку имён на камне, туманный перечень божественных прозвищ и одну из самых узнаваемых скульптур в истории искусства, - и этого оказалось достаточно, чтобы через два тысячелетия после последнего посвящённого мы всё ещё чувствовали, что прикасаемся к чему-то по-настоящему древнему и по-настоящему нетронутому нашим пониманием.
Продолжение следует.
ОТКРЫТ НАБОР НА КУРС "СЦЕНАРИЙ ТЕЛЕСЕРИАЛА".
СЛЕДУЙТЕ ЗА БЕЛЫМ КРОЛИКОМ!