За фикусом в кадке звенели бокалы, и кто-то уже третий раз требовал «горько», а я держала в руках картонку с планом рассадки и не могла найти своё имя. Столик номер семь. Дальний, у окна. Жанна сунула мне эту картонку ещё в гардеробе — «Инн, ты у окошка, там тихо, тебе понравится» — и убежала встречать гостей, а я стояла в чужом банкетном зале с этой бумажкой и понимала: тихо там, потому что за окном.
За окном — а не за столом.
Племянница Жанны выходила замуж. Меня позвали по-родственному, хотя мы с Жанной просто подруги двадцать с лишним лет, но у неё родни мало, а стол оплачен на количество, вот и «приходи, Инн, свои люди». Свои. Я села за седьмой, поправила приборы и стала смотреть, как в зал заходят пары.
Все — парами.
Напротив меня, за шестым столом, сели он и она. Молодые ещё, лет по тридцать пять. Он отодвинул ей стул, она смеялась чему-то, наклонив голову ему к плечу, и он, не глядя, накрыл её руку своей — так накрывают, когда рука под ладонью лежит уже сто лет и будет лежать ещё сто.
Я отвернулась к окну.
Внизу светился «2ГИС» на телефоне — я не выключила навигатор, когда парковалась, и он всё считал мне пробки на трассе домой, будто я собиралась сбежать посреди застолья. Может, и собиралась.
Вот это чувство. Оно приходит каждый раз одинаково — и в метро, и на светофоре, когда в соседней машине семья, и он за рулём, и дети сзади. Не зависть даже. Хуже. Как будто у всех есть ключ от одной двери, а мне его при рождении не выдали, и я всю жизнь стою на площадке и вежливо жду, когда кто-нибудь выйдет и придержит.
Мне сорок семь. И я очень боюсь, что это навсегда.
— Инн, ты чего одна тут сидишь, иди к нам ближе!
Жанна плюхнулась рядом, пунцовая, счастливая, от неё несло тем сладким глинтвейном, который она варила на каждый праздник по бабкиному рецепту и которым поила всех подряд. Её муж махал мне от главного стола вилкой — заходи, мол. Двадцать три года они женаты. Ругаются, мирятся, он храпит, она его пилит за грядки — обычное живое семейство, и я им не завидую, я их люблю.
Но рядом с ними у меня всегда одна и та же мысль скребёт: а у тебя-то что?
— Да мне и тут хорошо, — сказала я. — Отсюда весь зал видно.
— Тебе не хорошо, — Жанна прищурилась. — Я тебя двадцать лет знаю. Ты опять свою шарманку завела в голове.
Она была права. Шарманка играла с самого утра, как я достала из шкафа единственное приличное платье и увидела в зеркале сорокасемилетнюю тётку, которая идёт на чужую свадьбу одна.
— Жанн. — Я покрутила бокал. — Вот скажи. Почему у всех получается, а у меня нет?
Она не стала утешать. За это я её и любила.
— А ты пробовала-то? По-честному?
— Пробовала. — Я загнула палец. — На работе бухгалтер новый приходил из головного офиса, вдовец. Раза три чай вместе пили. — Загнула второй. — Через сайт один нашёлся, инженер, приличный. — Третий. — Санаторий, помнишь, я ездила? Там мужчина был, в шахматы играли. — Четвёртый. — И этот, сосед по даче у мамы, вдовец тоже.
— Четверо, — сказала Жанна. — И где они все?
— Так а я тебе о чём. — Я развела руками. — Ни один не тот. Бухгалтер жадный оказался — за чай свою половину копейка в копейку. Инженер этот из интернета — ну ты знаешь, что за контингент там сидит, я после первой же встречи поняла, что мне это не надо. В шахматы который — женатый, врал. Дачник — пил.
— Ага, — сказала Жанна. И повторила: — Ага.
И как-то так она это сказала — второй раз, тише, — что я осеклась.
— Ты чего «агакаешь»? — я даже вилку отложила. — Не веришь, что ли?
— Верю. — Жанна подцепила с моей тарелки оливку, закинула в рот. — Всему верю. Бухгалтер жадный, инженер контингент, шахматист врун, дачник пьёт. Инн, у тебя за шесть лет ни один мужик хорошим не оказался. Ни один. Это ж каким надо быть невезучим человеком, а?
— Так получилось, — сказала я.
— Так получилось, — повторила она, и в голосе не было злости, была какая-то усталость. — Вот бухгалтер. Он тебе цветы приносил?
— Приносил, — сказала я нехотя. — Хризантемы. Дважды.
— А жадный.
— Так он потом за обед в столовой предложил пополам скинуться! — вспыхнула я. — При живом-то интересе — пополам! Значит, ему всё равно.
— Или значит, что он один сына растит и каждую копейку считает, — тихо сказала Жанна. — Ты у него хоть спросила, почему пополам?
Я не спросила. Я тогда молча доела свой салат, сказала «мне пора», и больше на его чай не приходила. А через неделю сама себе рассказала историю про жадного вдовца, и история легла как влитая, и я в неё поверила. Она была удобная. За жадного не жалко, жадного не страшно потерять — его и не было толком.
— А шахматист, — не отставала Жанна. — Ты откуда взяла, что женатый?
— Кольца след на пальце. Белая полоска.
— Он тебе сам сказал, что вдовец год как. Год без кольца — полоска и не сойдёт ещё. — Жанна смотрела на меня в упор. — Инн. Ты каждому вынесла приговор быстрее, чем чайник закипел. Я ж рядом была. Ты возвращалась со свидания — и у тебя уже готовый рассказ. Складный. С моралью. «Не тот».
Я хотела возразить. Открыла рот — и не нашла чем. Потому что она говорила чистую правду, и правда эта была неудобная, колючая, совсем не такая красивая, как моя про женщину, которая слишком любила.
— Ну и что, — буркнула я. — Может, чутьё. Может, я просто вижу людей насквозь.
— Может, — легко согласилась Жанна. — А может, ты насквозь видишь только то, что ищешь. — Она встала, оправила платье. — Ладно, пойду, там тётка невесты уже до микрофона добралась, беда будет. Ты подумай, Инн. Насквозь-то оно в обе стороны видно.
И ушла, оставив меня с недоеденным салатом и мыслью, от которой я весь вечер отмахивалась.
За шестым столом пара смеялась. Он что-то шептал ей на ухо, она отмахивалась салфеткой, и оба были такие целые, такие несомненные, что у меня заныло под рёбрами. Я хочу так. Я так хочу проснуться утром, и чтобы рядом кто-то сопел в подушку, тёплый, свой, и сказать ему «доброе утро, солнышко», и чтобы не было в этом «доброе утро» ни одной трещины.
Проснуться — и чтобы не было измены. Не было тех звонков, которые я тогда, ещё до развода, читала на его телефоне, стоя у него за спиной, пока он в душе. Не было ни адвоката, ни раздела, ни квартиры, которую нашу с Виктором делили пополам, будто торт на поминках.
Четырнадцать лет. Я прожила с Виктором четырнадцать лет и думала, что до самой старости.
Он мне до сих пор снится, поймала я себя. Витя. Шесть лет прошло — а снится, всё лицо его перед глазами маячит, как проклятие. Значит, любишь ещё, сказала я себе голосом Жанны.
Не отпустила. Женщина, которая так любила, что не может полюбить снова. Мысль была красивая, трагическая, с достоинством. Я почти утешилась ею и взяла вилку.
А потом на другом конце зала я увидела Виктора.
Не сразу поверила. Думала — примерещилось, я ж только что о нём думала. Но нет. Он.
Стоял у входа, снимал куртку, а рядом — женщина и мальчишка лет пяти, в костюмчике с бабочкой набекрень. Оказалось, он тоже родня жениху — троюродный, что ли. Мир тесный, Рязань тем более.
Я видела их два года назад, мельком, на улице. А теперь вот — в одном зале.
Виктор постарел. Обрюзг. Волосы поредели, живот появился, и куртку он снимал тяжело, кряхтя. Женщина рядом что-то ему сказала, поправила мальчику бабочку, взяла обоих под руки — большого и маленького — и повела к столу.
Я смотрела и ждала.
Ждала, что заноет под рёбрами, как ныло всё утро и всю жизнь. Что вот сейчас накатит: он с другой, у него сын, а у меня седьмой стол у окна и навигатор считает пробки домой.
А не заныло.
Я смотрела на этого лысеющего, обрюзгшего мужика, который шесть лет снился мне «как проклятие», — и не чувствовала ничего. Ни любви, ни ненависти. Пустое место. Как будто увидела бывшего однокурсника, с которым и поговорить-то не о чем.
Я поставила бокал. Внутри что-то тихо переставилось, как мебель в тёмной комнате, когда включают свет и видишь — не там всё стоит, где ты годами обходил на ощупь.
Не он мне снился.
Снилась дверь. Та самая, от которой у всех ключ. Снилось утро без трещины, плечо под щекой, «доброе утро, солнышко» — а лица-то у этого «солнышка» в моих снах никогда и не было. Я думала, там Витя.
А там был никто. Просто — не одна. Просто — безопасно.
Я боялась не потерять Виктора. Я его давно потеряла и, оказывается, пережила. Я боялась второго раза. Боялась опять стоять за чьей-то спиной, пока он в душе, и читать чужие звонки.
И чтобы этого второго раза не случилось — я его сама не пускала. Ни разу не пускала.
Бухгалтер жадный. Инженер — «не тот контингент». Шахматист врал. Дачник пил.
А может, я просто искала, за что зацепиться, чтобы уйти первой? Пока не бросили меня — уйти самой. Четыре человека. Четыре двери, которые я захлопнула изнутри, ещё не дойдя.
— Жанн, — позвала я, когда она вернулась.
— М?
— Тот инженер. Из интернета.
— Ну?
— Я ведь его и не разглядела толком. — Я смотрела на свою тарелку. — Один раз в кафе посидели. Он опоздал на десять минут — стоял в дверях, растерянный, отряхивал с плеч морось, и первое, что сказал: «Простите, я в пробке весь испереживался, думал, вы уйдёте». А я себе отметила: испереживался. Мямля. И весь вечер только это и слышала — как он извиняется, как чашку двумя руками держит, будто греется. Я уже до кафе решила, что не тот. Ещё дома, когда собиралась.
Жанна смотрела на меня — долго, внимательно, без своей всегдашней насмешки.
— Ну наконец-то, — сказала она тихо. — Сколько лет ждала, когда ты это сама скажешь.
— Ты знала?
— Инн. — Она накрыла мою руку своей — точно так, как тот, за шестым столом, накрывал руку своей жене. — Да это все знали. Ты каждый раз находила червоточину раньше, чем человек рот открыть успевал. Витя тебя один раз предал — а расплачиваются с тех пор все подряд, кто к тебе подходит.
За шестым столом молодожёны кричали «горько» вместе со всеми, пара смеялась, мальчик в бабочке ронял под стол вилку, и Виктор — мой Виктор, из-за которого я, оказывается, вычеркнула шесть лет и четырёх живых людей, — тянулся эту вилку доставать и не мог, живот мешал.
Смешной. Обыкновенный. Чужой.
Я взяла телефон. «2ГИС» всё ещё считал мне дорогу домой — сорок минут, две пробки. Я закрыла карту. Никуда я сегодня не сбегаю.
Открыла тот сайт. Анкету свою, где я на фотографии стою вполоборота, зажатая, будто извиняюсь, что вообще существую. Я эту анкету год не трогала — держала для очистки совести: вот, мол, пытаюсь.
В сообщениях висело непрочитанное. От инженера. Того самого. Двухнедельной давности: «Инна, я понял, что был не в форме тогда. Если захотите — я бы попробовал ещё раз. Без обид, если нет».
Две недели провисело. Я его даже не открыла тогда — увидела серую точку, имя, и пролистнула. Как всегда. Заранее.
Палец завис над строкой ответа.
За окном темнело, по трассе домой ползли красные огни чужих машин, в каждой, наверное, кто-то кого-то ждал. А я сидела за седьмым столом, дальним, у окна, и первый раз за шесть лет собиралась написать сама.
«Здравствуйте. Я тоже была не в форме. Давайте попробуем».
Отправила, пока не передумала. Пока не нашла червоточину.
Телефон тихо тренькнул — доставлено. И почти сразу рядом задрожали три точки: он печатал ответ.
Жанна заглянула в экран, охнула, схватила бокал.
— Так, — сказала она громко, на весь седьмой стол, где нас было двое. — За это надо. За то, что дошло наконец.
Мы чокнулись. За шестым столом пара всё смеялась, и я смотрела на них — и не завидовала. Совсем. Впервые не завидовала.
По трассе за окном тянулись домой чужие огни. Телефон в моей руке дрожал — он всё печатал, печатал, длинное что-то. А я не спешила читать. Впервые за шесть лет мне было не страшно подождать.