Уведомление всплыло на смартфоне без пяти шесть утра, беззвучно, как всё в этом номере беззвучно с тех пор, как родился Артём.
«Заказ на завтрак в номер не оформлен. Продлить бронь услуги?»
Светлана свернула его пальцем, не глядя. И услышала, как в замке щёлкнула карта-ключ.
Он приехал.
Константин стоял в дверях с дорожной сумкой, ещё пахнущий трассой и заправочным кофе. В другой руке — большой плюшевый пёс, из тех, что ставят в детской для красоты, а грудному давать нельзя, задохнётся в ворсе. Оглядел номер — шезлонг с вибрацией у кровати, молокоотсос на тумбочке, коробки с детским питанием, которые она заказывала сюда через маркетплейс, потому что своих сил дойти до магазина у неё не было.
— А завтрак где? — спросил он вместо «здравствуй». Пса бросил на кресло.
— Спит наконец. Я легла в четыре.
— Свет, я пятьсот километров ехал. На выходные вырвался. Думал, хоть кофе будет.
Она молчала. Артём заворочался в кроватке, и она замерла всем телом — не разбуди, не разбуди.
— Знаешь, — сказал он, стягивая куртку, — я мог бы и один так жить. С тем же успехом. Хоть кофе бы себе сам не варил в шесть утра.
Вот зачем он приехал. Не к сыну. За завтраком.
Пока они оба работали, всё держалось на её раннем подъёме: она вставала, жарила яичницу, варила кофе, он подвозил её до работы — и это называлось «у нас всё хорошо». Три года брака. А теперь ребёнку полгода. И оказалось, что убрать из уравнения тот ранний подъём — значит убрать её всю.
— Костя. Я целый день с ним одна. Кормлю, стираю, глажу эти его ползунки, готовлю тебе ужин, когда ты приезжаешь. Я не отдыхаю тут. Санаторий — это чтобы Артёму морской воздух, а не мне пляж.
— Все справляются, — сказал он и кивнул на кресло. — Я вон пса ему вёз через полстраны. Хоть кто-то думает о ребёнке.
Она посмотрела на игрушку. Пёс был с неё ростом — такой в кроватку не положишь, только на полку, для фотографии. Костя всё делал так: широко, напоказ, а подержать сына две минуты — уволь.
— Он им подавится, Костя. Ему шесть месяцев.
— Ну вот вечно я не угодил.
Он это умел — переворачивать. Одно движение, и виноватой становилась она.
Артём проснулся. Не заплакал — просто открыл глаза и уставился в потолок, шевеля пальцами. Светлана взяла его, села с ним на край кровати. Кивнула Косте:
— Подержи. Я хоть умоюсь.
— Я? — Он посмотрел на сына, как на чужую вещь. — Свет, я с ним не умею. Уронишь ещё. Вот подрастёт — тогда буду с ним, в футбол там, куда угодно. А сейчас чего с ним делать. Он же ничего не понимает.
Он взял телефон и вышел на балкон. Оттуда тянуло морем — тяжёлым, октябрьским, с водорослями. Внизу под окном на верёвке между корпусами санатория сушились чьи-то пелёнки, хлопали на ветру. Дорогое место, лучшие путёвки, а бельё — как во дворе её детства.
Если она уйдёт, ей некуда. Квартира Костина, куплена до свадьбы, оформлена на него. Она это выяснила ещё когда носила Артёма и лежала ночами без сна. С ребёнком на руках и без угла.
Днём она вывезла коляску на набережную. Солнце было низкое, косое, чайки орали над пустым пляжем. Костя шёл рядом, но смотрел в телефон.
Навстречу — санаторская нянечка, полная женщина в белом халате, катила такую же коляску, чужую. Улыбнулась Артёму, наклонилась.
— Ой, богатырь какой. Папенькин нос-то, гляньте.
Костя не поднял головы от экрана.
— Папа у нас занятой, — сказала Светлана.
Нянечка глянула на него, потом на неё — и всё поняла. Женщины такое понимают за секунду.
— А я вашего-то мужа уж видала, — сказала она вдруг, поправляя одеяльце в чужой коляске. — В прошлые выходные, у ротонды. С дамочкой. Я думала, сестра.
Костя всё так же смотрел в телефон — не услышал или сделал вид. А у Светланы будто пол качнулся под ногами.
Он же говорил, что в те выходные был на работе.
— Обозналась, наверное, — сказала нянечка, увидев её лицо. И покатила коляску дальше. — Вы, милая, себя не забывайте. Я тридцать лет тут при детках. Насмотрелась, кто растворяется.
Слова остались. И «дамочка у ротонды» осталась тоже.
Она не стала спрашивать вслух. Не при Артёме, не на набережной. Но вечером, качая сына в шезлонге, открыла в телефоне приложение, где трекала его сон. Пустые ночи, красные полосы. Её жизнь в столбик.
А рядом, в мессенджере, — переписка с мужем. Он писал ей из соседней комнаты, вместо того чтобы встать и подойти:
«ты завтра встанешь нормально? мне на дорогу поесть надо»
Она смотрела на эту строчку долго. «Мне надо». Не «нам». Не «сыну». Мне.
И стало очень тихо и очень ясно.
Она разбудила его в семь. Не завтраком — светом, рывком раздёрнула шторы, так что море ударило в глаза.
— Вставай. Разговор.
— Свет, семь утра…
— Три года, — сказала она. — Три года я думала, что варю тебе кофе, потому что люблю. А ты думал, что за это платят квартирой, где я на птичьих правах.
— Ты опять…
— Молчи. — Она села на кровать, взяла телефон, развернула к нему экраном. Не спрятала — сунула прямо под нос, чтоб видел. — Смотри. Это его сон. Красное — когда он не спит, а я его качаю. А ты в это время пишешь мне из-за стенки, что тебе на дорогу поесть надо. И у ротонды гуляешь, пока я тут одна.
— Какой ротонды. — Он сел. — Тебе няньки уже наплели.
— А ты скажи, что не был.
Он не сказал. Отвёл глаза к плюшевому псу на кресле.
Голос у неё поднимался, и она уже не могла его удержать, да и не хотела.
— Ты не умеешь его подержать! Полгода! Своего сына! Он подрастёт, а ты будешь чужой ему дядька, который в футбол зовёт! — Она уже кричала, и Артём заплакал в кроватке, и она кричала сквозь его плач, сама ужасаясь, но не в силах остановиться. — «Один бы жил»! Так живи! Живи один в своей квартире! Мне она не нужна, слышишь, забери её себе, подавись!
Она стащила из шкафа свою сумку — не его дорожную, свою, с которой ехала сюда, — и стала кидать в неё вещи Артёма: ползунки, пелёнки, коробки с питанием. Руки не слушались, она роняла всё мимо. Молокоотсос смахнула с тумбочки, поймала у самого пола.
— Ты куда собралась? — Костя встал. Растерянный, босой на холодном полу. — Свет, куда ты с ребёнком.
Он не бросился её удерживать. Не сказал «прости». Он сказал:
— Делай что хочешь. Только не ори.
И это было честно. В этом он был весь.
Она уехала на первом автобусе. Он не проводил.
Мать в Ростове встретила молча, взяла Артёма, прижала. Ничего не спросила — материнское молчание дороже слов. Постелила Светлане в её старой комнате, где на стене всё ещё висел выцветший постер и стоял письменный стол со школьными царапинами.
Костя не звонил три недели. Ни разу. Гордость.
А потом позвонил — не ей. Матери. Светлана слышала из кухни, как мать говорит в трубку:
— Нет, Костя. Она не подойдёт. Хочешь — приезжай к сыну. К сыну, слышишь, не за завтраком.
Развод при маленьком ребёнке — только через суд, и суд занял свои полгода. Она не претендовала на квартиру, знала, что добрачная, — добилась алиментов и забрала Артёма. Костя платил вовремя. Спорить не спорил.
Он приехал к сыну через месяц после суда. Уже без плюшевого пса — с погремушкой, дешёвой, из ближнего магазина, но по возрасту. Сел на пол, неумело, и Артём, который уже вставал, держась за диван, и хватал всё подряд, доковылял до него и вцепился ему в палец. И Костя замер. Долго сидел так, глядя на этот кулачок на своём пальце, и не знал, что с лицом делать.
Светлана смотрела из дверей. Не подошла.
Он забирал сына по субботам. Возвращал уставший, растерянный, и однажды на пороге сказал:
— Слушай, а он… он же меня узнаёт. Тянется.
— Узнаёт, — сказала Светлана.
И закрыла дверь. Тихо. Без злости.
А утром встала первой в доме, поставила чайник — себе. Пожарила яичницу — себе. Села за стол у окна, где в манеже возился и лепетал на солнце Артём, и впервые за долгое время ела медленно, никуда не торопясь. Не для того, чтобы кто-то доехал до работы. Не потому что должна.
Просто потому, что хотела есть.