Марина заглушила мотор и первым делом записала в блокнот пробег. 94 830, дата, литры. Так делала мать: у той была тетрадка в клетку, куда шло всё — от сахара до валенок.
Из окна второго этажа высунулась Света.
— Мариш, ну ты где ходишь! Мы полчаса сидим.
— Я с суток, Свет.
— Так все с чего-нибудь.
Марина взяла с сиденья пакет черешни, закрыла машину и по привычке дёрнула ручку. Поднялась.
В прихожей у свекрови стояла синяя вазочка с ключами: от квартиры, от дачи в Отрадном, от гаража, которого лет пять как нет. И её запасной комплект от машины — с брелоком-подковкой.
Она мыла руки в ванной, когда из комнаты донеслось:
— Да она и не ездит почти. Стоит во дворе, пылится.
Полотенце было жёсткое, вафельное. Марина вытерла руки и вышла.
Стулья в комнате стояли полукругом. Нина Тимофеевна во главе, у окна. Света сбоку. Дети на диване с планшетом. Олег — у двери, будто зашёл на минуту.
Разговор начался без неё. Это было слышно по лицам.
Марина работала на скорой девятнадцатый год. Подстанция на Ленинском проспекте, выездная бригада, сутки через трое. С ночными и переработками выходило тысяч под семьдесят. Смена заканчивалась в семь утра, иногда в восемь, иногда в полдесятого — если последний вызов уехал в БСМП и там стояли в приёмном.
Машину подарил отец три года назад, на сорок лет. Продал «Ниву», продал гараж в Лисках, добавил своё, купил «Рио» девятнадцатого года, серую, с пробегом. Оформили сразу на Марину, и отец сел за стол и от руки написал договор дарения. В двух экземплярах.
— Пап, ну зачем бумага.
— Мать бы сказала — затем. Своё держи в своих руках.
Матери к тому времени два года не было. Но говорила она через отца исправно.
Замужем за Олегом Марина была семнадцать лет. Не воевала ни разу. Мать учила: в чужой семье не спорят, ты там гостья, хоть сто лет проживи.
Когда Свете рожать третьего, Марина отдала ей свою стиральную машину — полгода как купленную, а себе взяла в рассрочку попроще. Когда у свекрови текла крыша на даче, три выходных подряд возила доски и рубероид из «Лемана Про». Когда Даше было четырнадцать и она лежала с ангиной, Марина сидела с ней одна: у Светы дети маленькие, у свекрови давление.
На Новый год всегда говорили:
— Мариш, ты же не пьёшь. Развезёшь.
Она развозила. Машмет, Северный, потом обратно через весь город.
Пока просили — было не в тягость. Тяжело стало, когда просить перестали.
— Садись, Мариш, — сказала Нина Тимофеевна. — Мы как раз про тебя.
Марина села. Черешню поставила на стол, никто её не тронул.
— Свете детей возить надо, — свекровь начала без разгона. — Вадик на футбол в СДЮСШ, Кирюша в бассейн, Алиса на танцы. Три конца в неделю, а то и четыре.
— Автобус ходит.
— С тремя-то?
— Ты представляешь, что это такое — трое в автобусе? — Света всплеснула руками. — Один орёт, второй карточку теряет, третья на ногах виснет.
— Представляю.
— Ничего ты не представляешь. У тебя одна была, и та выросла.
Свекровь подняла ладонь. Маленькую, сухую, в кольцах.
— Мариш. Ну по-божески же надо. У Светы трое, а ты одна за рулём катаешься.
Марина смотрела на скатерть. Скатерть была новая, клеёнчатая, с подсолнухами.
— Я не катаюсь. Я на работу езжу.
— Так в семь утра автобусы уже ходят.
— С Ленинского до Северного — с двумя пересадками. Час двадцать. Я перед этим сутки отстояла, Нина Тимофеевна.
— Раньше все на автобусе ездили и не умерли. Я тридцать лет на завод к шести, и ничего, живая.
Олег хмыкнул от двери. Не поддержал, но и не возразил.
— Ладно, — Света подобралась. — Давай по средам. Просто по средам. В четыре забрала, в семь развезла. Тебе-то что.
— По средам я после суток сплю.
— Ну поспишь потом.
Марина промолчала. В чужой семье не спорят. Она эту фразу за семнадцать лет столько раз про себя повторила, что та стёрлась.
Дальше пошло быстро.
— И вот ещё, — Света глянула на мать, мать кивнула. — Впиши меня в страховку. И на бензин скидывайся. Неудобно же — я вожу, а бензин чей? Я не работаю, Мариш, у меня трое.
— Страховку я плачу сама. Девять восемьсот в год.
— Ну вот. Вписать — копейки.
— Дело не в копейках.
— А в чём? — Света подалась вперёд. — Ты объясни. Мы же не чужие.
Нина Тимофеевна вздохнула. Долго, отработанно.
— В нормальных семьях всё общее, — сказала она. — У Люси с пятого дочка зятю машину отдала, и ничего, все живы, все ездят. У Тониного сына вообще одна на четверых. А у нас каждый в свою нору тащит.
— Кто это «мы», мам?
— Не придирайся к словам.
И Света сказала — легко, как про простое:
— Да отдай ты её насовсем, Мариш. Тебе Олег потом другую купит.
В комнате стало тихо. У детей на планшете кто-то стрелял.
Марина повернулась к мужу.
Олег отлепился от косяка, прошёл, сел. Он был снабженец, торговался всю жизнь и по-другому разговаривать не умел.
— Марин. Ну реально смотри. Машине семь лет, она сыпаться начнёт. Я в неё движок вложил, семьдесят восемь тысяч, помнишь? В следующем году возьмём тебе новую, в кредит. Хорошую, не эту.
— В следующем году.
— Ну да. Весной.
— То есть машину я отдаю сейчас, а получаю обещание.
— Почему обещание. Я же говорю — возьмём.
— Кто «возьмём», Олег? Кредит на кого?
Он поморщился, как от кислого.
— Опять ты считать начинаешь.
Ручка лежала в кармане халата, там же, где всегда, — синяя, с логотипом фармкомпании. Марина взяла со стола салфетку. Бумажную, с той же подсолнуховой каёмкой.
Писала недолго.
— Слушайте. Три пункта.
— Мариш, ну что за цирк, — сказала свекровь.
— Три пункта, Нина Тимофеевна. Минута.
Читала она ровно, как читают карту вызова.
— Первое. Машина. Рынок сейчас — миллион двести. Подарена мне отцом, договор дарения есть, зарегистрирована на меня. Второе. Страховка и бензин Свете на лето, по средам — двадцать восемь тысяч. Если четыре конца в неделю — тридцать пять. Третье. Мои смены без машины. Утром после суток общественным я не поеду, поеду такси: пятьсот двадцать до дома, восемь смен в месяц. Пятьдесят тысяч за год.
Она положила салфетку на середину стола.
— Первое я не отдаю. Второе и третье кто оплачивает?
Никто не ответил. Кирюша попросил пить, Света машинально налила ему компота.
А потом сорвалась.
— Да что ты со своими бумажками! — она хлопнула ладонью, стакан подпрыгнул. — Мы тут по-семейному, а она как в собесе! Там уже люди смотрели, а мне пункты читают!
— Кто смотрел, — сказала Марина.
Не вопросом. Ровно.
Света прикусила губу. Поздно.
— Ну… объявление я разместила. На «Авито». Третий день висит, номер мой. Двое приезжали, во дворе смотрели. Один готов был, за миллион пятьдесят.
— Свет, — сказал Олег.
— А что «Свет»? Мы же всё решили! Мам, ты же сама сказала, что она отдаст!
— Я сказала — по-божески, — тихо произнесла Нина Тимофеевна.
— И задаток я внесла, — Света задрала подбородок. — Сорок пять тысяч, Джемете, пансионат, с третьего августа. Из этих денег. Дети моря не видели ни разу, Марина. Ни разу!
Марина встала. Подошла к серванту, налила себе воды из графина. Выпила всю. Поставила стакан на салфетку с подсолнухами.
За окном под тополем стояла её машина. Пыльная, да. Вчера был дождь.
— Пришли мне ссылку. Сейчас, при мне.
— Зачем?
— Пришли.
Света дёрнула плечом, отвернулась вполоборота — так, будто её держали за руку, а она вырывалась. Но телефон взяла.
Марина открыла. Фотографии сняты со двора, снизу, из-под тополя. На третьей в отражении на двери — Светина коляска.
— «Продаётся в связи с ненадобностью», — прочитала она вслух. — С ненадобностью.
Нина Тимофеевна поднялась. Пошла на кухню — маленькая, прямая, в тапках с задавленными задниками. Дверь не закрыла. Просто ушла.
Не вернулась ни через пять минут, ни через двадцать. Гремела там посудой. Этот её уход в семье потом вспоминали до самой зимы.
Марина вышла в прихожую. Обулась. Достала из синей вазочки свой ключ с подковкой, положила в карман. Вазочка звякнула.
Руки были ровные, странно даже.
Дома она села за стол и открыла «Авито». Кнопка «пожаловаться», причина — продажа чужого имущества. Приложила свидетельство о регистрации, паспорт, договор дарения. Договор лежал в том самом файлике, куда отец сложил всё: полисы, диагностику, чеки из сервиса. За три года она этот файлик не открывала ни разу.
Объявление сняли на следующий день к обеду.
Вечером зашла Тамара Ивановна из тридцать второй, принесла банку огурцов — тех, кривоватых, которые Марина ела с картошкой всё лето. Тамара Ивановна тридцать один год просидела секретарём в суде, а два года назад у неё муж лежал с инфарктом, и бригада приехала за одиннадцать минут, и фельдшером была Марина.
Выслушала. Кивала.
— Мариночка, объявление — это воздух. Распоряжается имуществом только собственник, статья двести девятая Гражданского. Договор без твоей подписи никто не зарегистрирует. Хоть сто объявлений повесь.
— Я знаю.
— Знаешь. А трясёт от чего?
Марина подумала.
— От того, что они его вешали, пока я на сутках стояла.
— Ага, — сказала Тамара Ивановна. — Вот от этого и трясёт.
Она отодвинула банку, поставила ровнее.
— Подарок — личное имущество, тридцать шестая Семейного. Ни при каком разделе не делится. Про двигатель мужу скажи так: чтобы твоё личное признали общим, вложения должны быть существенными и доказанными, тридцать седьмая. Квитанции из сервиса на кого?
— На меня. Я и платила, картой.
— Он деньги давал?
— Тридцать перевёл. Потом.
— Тридцать. Вот и всё кино. А квартира на ком?
— На Олеге. Ипотеку в браке брали, выплатили в двадцать втором.
— Значит, совместная. Половина твоя. Хоть трижды на нём.
В четверг Марина заехала к страховому агенту в торговый центр на Владимира Невского — стойка между «Фикс Прайсом» и шаурмой. В полис было вписано трое: она, Олег и Света. Свету вписали позапрошлым летом, Света тогда сказала: мало ли, вдруг тебе за рулём плохо станет. Марина согласилась.
— Оставляем одного водителя.
— Пересчитаем. Часть премии вернём, тысячи две выйдет.
Агент шлёпнула печать. Марина сложила лист вчетверо, убрала в бардачок, под блокнот.
В пятницу на подстанции, между вызовами, она спросила у Кости, водителя своей бригады, — он по выходным подрабатывал в такси:
— Посчитай мне. Машмет — Ломоносова и Машмет — бассейн на Остужева.
— Тебе куда?
— Не мне.
Костя потыкал в телефон.
— С Машмета до Ломоносова через весь город — семьсот восемьдесят днём. Обратно столько же. Остужева рядом, триста. Подача сто, ожидание восемь рублей минута после пяти бесплатных.
— Запиши.
Он записал на обороте бланка. Посмотрел искоса.
— Ты в такси уходишь?
— Нет. Я по прайсу работаю.
Олег приехал в субботу вечером. Двое суток ночевал у матери, Марина не звонила.
— Ты объявление сняла.
— Сняла.
— Света в истерике. У неё задаток сгорает.
— У неё сгорает задаток за отдых, который она оплатила моей машиной. Это не мой задаток.
Он сел. Потом встал. Потом снова сел.
— Ты нас всех выставила. Мать со мной не разговаривает.
— Мать не со мной не разговаривает. Мать с вами.
— Не умничай! — он повысил голос. — Я в машину семьдесят восемь тысяч вложил! Половина моя по закону!
— Квитанции из сервиса на моё имя, оплата с моей карты. Ты перевёл тридцать, спасибо. Хочешь — верну тридцать.
Он открыл рот. Закрыл.
— Ты со мной как с чужим.
— Я с тобой как есть.
Олег походил по кухне. Открыл холодильник, ничего не взял, закрыл.
Через полчаса начался второй заход.
— Слушай. Давай нормально. Хочешь, я Свете сам скажу, что тема закрыта? Хочешь, буду тебе на бензин скидывать, пять тысяч в месяц. Или давай в сентябре в Абхазию, вдвоём. Как раньше.
— Это не извинение, Олег. Это откуп.
— Какой откуп!
— Такой. Ты не сказал «прости, я торговался твоей машиной за столом у матери». Ты сказал: давай я тебе заплачу, чтобы ты успокоилась.
Он сел. Положил на стол растопыренную ладонь. Так и оставил.
— И что теперь.
— Теперь я скажу один раз.
Марина достала блокнот, открыла на странице, исписанной с утра её рукой.
— Я вожу племянников. По прайсу городского такси. Предоплата до вторника, до восьми вечера. График письменный: среда, четыре часа, Ломоносова — тысяча пятьсот шестьдесят туда и обратно. Пятница, шесть, Остужева — шестьсот. Опоздание больше пятнадцати минут — поездка сгорает. Отмена в день выезда — половина.
— Ты серьёзно.
— Абсолютно. Помогать я не отказываюсь. Я отказываюсь работать бесплатным водителем по расписанию, которое составили без меня.
Олег засмеялся. Коротко, некрасиво.
— Родня тебя съест.
— Родня меня уже ела. Семнадцать лет, по воскресеньям.
Он потёр лицо.
— Мать говорит, ты жёсткая стала.
— Мать говорит, — повторила Марина. — Олег. Ещё одно. Квартира куплена в браке, она общая, независимо от того, на кого записана. Половина моя, по нынешним ценам это три с лишним миллиона. Я говорю не для угрозы. Я говорю, чтобы ты в следующий раз, когда будешь торговать моим при своих, помнил: у меня тоже есть арифметика.
Он посмотрел на неё. Долго.
— Уйти собралась?
— Нет. Жить с тобой на других условиях.
Прайс она распечатала на подстанции, на принтере в диспетчерской. Два экземпляра. Один отдала Олегу. Второй в воскресенье завезла на Машмет и оставила на комоде в прихожей, рядом с синей вазочкой. В квартиру не заходила.
Света позвонила в тот же вечер. Кричала, что Марина оставляет троих детей без секций, что таких невесток она никому не пожелала бы, что в нормальных семьях так не делают.
Свекровь звонила трижды и написала: «Мариночка, у меня давление, перезвони».
Марина перезвонила во вторник, когда выспалась.
— Нина Тимофеевна, как вы?
— Плохо. Ты нас всех перессорила.
— Я никого не ссорила. Я про продажу своей машины узнала за вашим столом.
Свекровь помолчала.
— Я про объявление не знала. Ты мне веришь?
— Верю.
— Я думала, ты просто согласишься.
— Знаю. Вы поэтому стулья заранее расставили.
Свекровь положила трубку первой.
Предоплату за первую среду внесли утром — тысяча пятьсот шестьдесят, перевод. От Виталика, мужа Светы: он водил фуру, был в рейсе под Тамбовом, и в комментарии написал «за среду». Больше ничего. Через день, уже из другого рейса, прислал ещё сообщение: «Марин, ты извини за наших».
Марина приехала в четыре. Ждала у подъезда пять минут бесплатно и три платных. Вадик и Кирюша сели сзади, Алиса впереди, потому что ей десять и она уже большая.
— Тёть Марин, а мама говорит, ты злая, — сказала Алиса.
— Пристёгивайся.
В семь развезла всех обратно и отправила Свете СМС: ожидание три минуты, двадцать четыре рубля, переносится на пятницу.
Через две недели среды закончились. Потом и пятницы: Света сговорилась с соседкой по площадке, у той тоже мальчишки в бассейн. Джемете отменили, часть задатка вернули, часть сгорела. Съездили в Анапу на десять дней, дикарями, поездом. Виталик прислал Марине фотографию: дети в воде, все трое рыжие от солнца.
Олегова тётка из Семилук позвонила в июле — узнать, правда ли Марина «берёт с родных деньги за бензин».
— Правда, — сказала Марина. — По прайсу такси.
— Стыдно, Мариночка.
— Возможно.
Больше тётка не звонила.
В августе Воронеж стоял пустой и белый от жары. Марина приезжала со смены в восемь, спала до часу, потом шла в «Пятёрочку» на углу и варила окрошку на два дня. Квас брала бутылочный, редиску на рынке у одной и той же женщины с Придачи.
Даша сдала на права в конце июля, с третьего раза — на площадке заваливалась дважды.
— Мам, дай ключи, я в город.
— Возьми. К шести верни, у меня смена.
В августе Даша устроилась в кофейню на Кольцовской, на полную ставку. А в июне у неё была история: Артём, её парень, забрал её зарплату — «нам на общее». Купили ноутбук. Ноутбук остался у него.
— Мы же вместе, мам. Это общее.
Марина тогда ничего не сказала. Не имела права: сама семнадцать лет сидела за столом с подсолнухами.
В конце июля Даша пришла с работы и объявила:
— Я ему сказала, чтоб половину вернул. Он говорит — жадная.
— И что ты?
— Сказала: жадная. Двадцать перевёл, остальное частями.
Марина резала редиску и головы не подняла.
— Записывай, — сказала она. — Сколько и когда. Не для скандала. Для себя.
Отец приехал в середине августа, из Лисок, с двумя вёдрами абрикосов. Обошёл машину, потрогал колесо, поцокал.
— Резину к зиме менять, Мариш.
— Знаю, пап. Отложила.
Он сел на лавочку у подъезда, вытянул ноги.
— Мать бы тебя похвалила. Она эту породу насквозь видела.
Абрикосы Марина отвезла на подстанцию. Костя ел их над раковиной, сок капал ему на брюки.
— Ну как, платят по прайсу?
— Два раза заплатили. Потом нашли соседку.
— Дешевле?
— Бесплатнее.
Тамара Ивановна в августе крутила огурцы третий заход и позвала Марину — спину прострелило, банки держать некому. Марина держала, Тамара Ивановна заливала.
— Как твои машметские?
— Живут.
— Свекровь звонит?
— Один раз звонила.
Второй раз она позвонила в последних числах августа. Сама. Нужно было в областную глазную, на укол в глаз, а после укола за руль нельзя и одной не дойти, а Света в тот день не могла — Алису записали к ортодонту.
Марина отвезла. И привезла обратно. Счёт не выставила, денег не взяла.
По дороге назад Нина Тимофеевна долго молчала, потом сказала, глядя вперёд:
— Я тогда на кухню ушла, потому что стыдно стало. Я думала, я по-хорошему прошу. А оказалось, сидела при готовом деле.
— Я поняла.
— Светка мне до сих пор пеняет, что я тебя не додавила.
— А вы?
Свекровь поправила на коленях сумку, стиснула её обеими руками.
— А я стара стала. Мне бы, чтоб все живы были.
Марина довела её до квартиры. В прихожей на комоде стояла синяя вазочка. Подковки в ней больше не было.
Смена закончилась в семь пятнадцать. Последний вызов был на Циолковского — гипертонический криз, женщина восьмидесяти двух лет, всё обошлось.
Марина дошла до машины, села, завела, постояла минуту, пока кондиционер разгонял горячий воздух. Достала из бардачка блокнот и записала пробег: 101 470. Захлопнула, сунула обратно, под полис и файлик с договором. Прижала крышку бардачка ладонью, чтобы щёлкнула.
И поехала домой.