- Раз детей нет, квартиру перепишешь на Киру, - сказала Светлана и положила ключи на стол.
Ключи были мои. Второй комплект: латунное кольцо, три ключа, брелок от домофона. Она достала их из кармана и положила рядом с сахарницей - так, чтобы я видела.
Я домывала чашку. Домыла, поставила на сушилку, вытерла руки.
- Уточни. Переписать - это что именно?
- Дарственную. Оформить и всё. Ей в мае восемнадцать.
- В мае восемнадцать, - повторила я. - Дарственная на квартиру.
- А что тут такого? - Светлана взяла салфетку и провела по столу, хотя стол был чистый. - Мы же семья. Сорок восемь метров, двушка, ты одна. Кире жить негде.
- Кира живёт с вами.
- В проходной комнате.
Я села напротив. До выхода оставалось двадцать минут: приём с четырнадцати, восемнадцать человек в записи, из них четверо первичных.
- Свет, я на работу.
- Я не прошу сегодня, - она убрала салфетку в карман. - Я прошу подумать. Всё равно же ей достанется. Раньше, позже - какая разница.
- Разница в двадцати годах, - я взяла сумку.
Ключи остались лежать у сахарницы. Она их не забрала.
Квартиру я купила в две тысячи тринадцатом. Ипотека на пятнадцать лет, первый взнос - восемьсот тысяч, из них триста дала мать. Я закрыла долг досрочно, в двадцать третьем, за пять лет до срока.ходить - поливать фикус и забирать квитанции из ящика. Я сделала дубликаты в мастерской у метро, сто двадцать рублей за ключ. Латунное кольцо было её -- она сняла с него ключи от детского сада и надела мои.
Фикус засох к сентябрю. Квитанции она приносила аккуратно, стопкой, перетянутой резинкой. Ключи остались у неё, и я не попросила обратно, потому что просить было неудобно, а повода не было.
Повод появился через семь лет и лежал сейчас у сахарницы.
Квартиру я купила в две тысячи тринадцатом. Ипотека на пятнадцать лет, первый взнос — восемьсот тысяч, из них триста дала мать. Я закрыла долг досрочно, в двадцать третьем, за пять лет до срока.
Мать тогда сидела у меня на кухне, на той же табуретке, где потом сидела Светлана. Табуретка шаталась - правая ножка. Я подкладывала под неё сложенную вдвое салфетку.
- Зачем тебе одной двушка, - сказала мать. - Возьми однокомнатную и живи спокойно.
- Мне нужен кабинет.
- Тебе нужен муж.
- Мне нужен кабинет, - повторила я. - Стол и шкаф. Я пишу дома.
- Все пишут дома.
- Я пишу заключения. По ночам.
Она не ответила. Достала из сумки конверт, положила на стол и подвинула ко мне двумя пальцами - так, как подвигают то, что решено заранее.
- Триста. Больше нет.
- Я отдам.
- Не надо отдавать, - сказала она. - Надо, чтобы у тебя было.
Тринадцать лет спустя эта фраза звучала иначе. Я вспоминала её всю дорогу до работы: чтобы у тебя было. Не у семьи. У тебя.
Дежурства я держала до сорок первого своего дня рождения. Считать я умею - профессия такая: считать секунды и баллы по шкале. Я знаю, сколько стоит месяц просрочки и сколько стоит бессонная неделя. Один раз, в двадцать третьем, я пересчитала квартиру в ночи. Получилось около тысячи. Бумагу с расчётом я выбросила в тот же вечер, и это единственное, о чём жалею: сейчас её было бы удобно положить на стол.
В той же кухне, в том же тринадцатом, Светлана сказала мне другое. Она приехала посмотреть новостройку - без отделки, с бетонными стенами и монтажной пеной в углах. Прошла из комнаты в комнату, постучала костяшкой по стене.
- Гулко.
- Стены такие.
- Ты не потянешь, - она остановилась у окна. - Двенадцать лет платить. Свадьбы, дети, ремонт. Ты же не робот.
- Потяну.
- Я бы не рискнула.
- Ты и не рискуешь, - ответила я.
Она обиделась тогда на четыре дня. Потом привезла шторы - тюль, купленный на распродаже, не по размеру окна. Тюль я повесила и не меняла до девятнадцатого. Он висел, короткий на восемь сантиметров, и все восемь сантиметров были видны.
Тетрадь Светлана принесла в среду. Общая, в клетку, сорок восемь листов - такие она покупает пачками для родительских собраний.
Она открыла её на четвёртой странице и развернула ко мне.
- Смотри. Я посчитала.
На странице был столбик. Сорок восемь метров. Ниже: "Кире - 20", "Тане - 28". Ещё ниже - цифры коммунальных платежей, мои, за август. Она их откуда-то взяла.
- Свет, это что?
- Это справедливо. Тебе одной двадцать восемь метров - много. А ей с ребёнком потом будет мало.
- С каким ребёнком?
- Ну потом будет, - сказала она. - Не сейчас же.
Я взяла тетрадь и перевернула страницу. На пятой был список: "плита", "стиралка", "диван раскладной". Почерк круглый, крупный, воспитательский - таким пишут "руки мыть" на листке у раковины.
- Ты уже мебель выбрала.
- Я прикинула. Таня, ну.
Это "Таня, ну" я слышу с восьмидесятых. Так она говорила, когда я не отдавала ей свой велосипед. Так она говорит детям в младшей группе, когда те не хотят надевать колготки.
- Метры делить нельзя, - ответила я. - Это одна квартира, а не два помещения.
- Юридически, может, и нельзя. По-человечески можно.
- По-человечески - это как?
Светлана закрыла тетрадь и прижала её ладонью к столу.
- Это когда у одной есть всё, а у другой - проходная комната.
Я налила ей чай. Она не притронулась. Тетрадь она забрала, но перед этим переложила ключи от сахарницы к моей руке - ближе, чтобы удобнее было взять.
Кира пришла в четверг, одна, без звонка. Она стояла в проёме и не разувалась.
- Тётя Таня, я на пять минут.
- Разувайся.
- Я правда на пять.
Она разулась. Села на шатающуюся табуретку, не заметила салфетки под ножкой и качнулась.
- Вообще-то я не просила, - сказала она в стол.
- Знаю.
- Мама говорит, ты уже согласилась.
- Мама говорит раньше, чем происходит.
Кира усмехнулась и сразу перестала. Ей семнадцать, одиннадцатый класс, и она разговаривает тише, чем нужно, я каждый раз наклоняюсь.
- Я в Питер хочу, - сказала она. - На биологию. Там есть бюджет, я смотрела, проходной балл двести шестьдесят четыре в прошлом году.
- Матери сказала?
- Она думает, я в медицинский здесь. Она уже всем сказала, что я в медицинский здесь.
Я поставила перед ней чашку. Она обхватила её обеими руками, хотя чай был горячий.
- Мне не нужна квартира, - сказала Кира. - Мне нужно уехать.
- Это два разных дела.
- Для мамы одно.
- Для мамы всё одно, - согласилась я.
В восьмом классе она приезжала ко мне заниматься. Не потому, что я разбираюсь в биологии школьной программы, а потому, что у меня был стол и никто не входил в комнату. Мы сидели: она за столом, я в кресле с ноутбуком. Она однажды спросила, почему нейрон нельзя вырастить обратно. Я объяснила, как умею. Она слушала до конца, не перебивая, и потом сказала: значит, надо не ломать. Ей было четырнадцать.
- У тебя балл какой сейчас? - спросила я.
- Двести пятьдесят один по пробникам. Химию надо тянуть.
- Тяни.
Она допила и ушла в начале десятого. Уже на площадке обернулась:
- Вы ей не говорите про Питер. Пожалуйста.
Я закрыла дверь и постояла в прихожей. Вешалка была занята одной курткой. Моей.
Мать позвонила в субботу утром. Она звонит по субботам, в девять, десять лет подряд, и начинает всегда одинаково: "Ты не спишь?"
- Не сплю.
- Светка сказала, вы поругались.
- Мы не ругались.
- Она плакала.
- Я тоже могу заплакать, - сказала я. - Это не аргумент.
- Таня.
- Мам, квартира моя.
- Никто не спорит, - сказала мать. - Только ведь одна ты. Заболеешь - кто придёт? Она придёт. У неё ключи.
Вот и всё, подумала я. Вот на чём это держится.
В чате "Родня" к обеду было тридцать одно сообщение. Тётя Люся написала, что кровь есть кровь и что племянница - та же дочь. Двоюродный брат прислал голосовое на минуту сорок; я не слушала. Мать поставила сердечко под сообщением тёти Люси. Я вышла из чата и вернулась через час, потому что там же обсуждали её юбилей.
Восьмого ноября матери исполнялось семьдесят.
Всю следующую неделю я вела себя как человек, который согласился.
Заказала выписку из ЕГРН - просто чтобы она была. Записалась в МФЦ на вторник, на десять сорок. Нашла в интернете, сколько стоит удостоверение договора дарения между близкими родственниками, и записала цифру на обратной стороне рецептурного блока.
Во вторник я приехала за двадцать минут. Взяла номерок. Сидела у окна, между женщиной с папкой и мужчиной, который спал сидя, уронив голову на грудь. Табло щёлкало. Пахло принтерной пылью и мокрой обувью.
Я думала о том, что так проще. Подписать - и чат замолчит. Мать перестанет начинать субботу с Светки. Кира уедет в Питер, а бумага будет лежать в папке и никому не мешать двадцать лет.
Потом я подумала: двадцать лет.
Двадцать лет - это когда я не смогу сама поменять кран. Это когда решение о том, где мне жить, будет принимать человек, который считал мои метры в тетради в клетку. Я видела такие семьи. Ко мне приходят на приём с сыновьями и дочерьми, и я всегда спрашиваю, кто оформлен собственником. Не из любопытства. Из опыта.
Женщина с папкой рядом со мной шёпотом говорила по телефону: "мама, я же просила, ничего не подписывай без меня". Я слушала не нарочно, там было четыре метра до окошка и один голос на весь зал.
Табло вызвало мой номер. Я встала и вышла на улицу, а номерок нашла в кармане пальто через две недели, в химчистке.
Юбилей отмечали дома у матери. Пятнадцать человек, три стола, сдвинутых буквой П, салат в трёх салатницах, потому что одной большой у неё никогда не было.
Светлана встала с бокалом после второго тоста. Она была в белой блузке, с влажными салфетками в кармане - я видела уголок упаковки.
- Хочу сказать, - начала она. - Мам, у нас для тебя новость. Хорошая. Таня решила вопрос с квартирой. Кира к лету будет с жильём.
Стало тихо. Тётя Люся положила вилку.
- Свет.
- Что? Ты же ходила в МФЦ.
- Ходила.
- Вот. - Она повернулась к столу. - Я же говорю.
Мать смотрела на меня. Все смотрели на меня, кроме Киры - та изучала скатерть у своей тарелки.
- Я ничего не подписывала.
- Но собиралась.
- Собиралась и не подписала.
- Таня, ну не сейчас, - мать взяла меня за руку. - Не за столом.
- Тогда зачем за столом объявляли.
Тётя Люся вздохнула так, чтобы слышали все.
- Танечка, ну ты подумай о девочке.
- Я думаю о девочке. Девочка хочет уехать учиться.
Светлана поставила бокал.
- Она хочет то, что я ей скажу.
Кира подняла голову. Быстро, на секунду, и снова опустила.
- Вот в этом и дело.
- В чём?
- В том, что ты решаешь за неё. А теперь хочешь решать за меня.
- Я хочу, чтобы по-честному!
- По-честному - это когда каждый распоряжается своим, - проговорила я ровно, как читаю заключение. - Твоя двушка на Парковой оформлена на тебя и Диму. Я в ваши метры не заглядывала ни разу.
Светлана села. Мать начала резать торт, хотя до торта было ещё далеко.
Я вышла на площадку. Там было холодно, у мусоропровода стояла чужая коляска. Я достала телефон и нашла номер, который сохранила ещё во вторник, стоя у МФЦ на улице: "Нотариус, Садовая, 12".
- Добрый вечер. Я знаю, что уже поздно. Мне нужна консультация и запись. По завещанию.
Мне сказали: четверг, шестнадцать тридцать. Я записала в заметки: четверг, 16:30. Потом вернулась к столу и съела торт.
Нотариусу я объяснила всё за одиннадцать минут. Она задала четыре вопроса, все по делу, и ни одного - зачем.
Я оформила завещание. Квартира на Гвардейской, сорок восемь метров, после моей смерти переходит фонду, который занимается помощью людям с боковым амиотрофическим склерозом. Я консультирую их выездную группу с двадцать первого года, бесплатно, по средам. Знаю, куда идут их деньги, до последнего чека.
Вторым делом, уже без нотариуса, я открыла вклад на семьсот тысяч. Не на квартиру. На учёбу и общежитие.
Светлана приехала в воскресенье. Ключами не открыла - позвонила в дверь.
- Мне мама сказала.
- Проходи.
Она прошла и не села.
- Фонду. Чужим людям. Ты в своём уме?
- Да.
- А Кира?
- Кире я открыла вклад. Семьсот тысяч, до её двадцати одного года. Питер, общежитие, первый год без подработки.
- Питер?
- Спроси у неё.
Светлана постояла у стола. Салфетки в кармане, тетрадь, наверное, в сумке — я не проверяла.
- Ты нас вычеркнула.
- Я никого не вычеркивала. Я распорядилась тем, что моё.
- Своим, - повторила она. - Ты это слово третий раз говоришь.
- Значит, оно точное.
- Мы за тобой ходить будем, если что. Не фонд.
- Может быть, - сказала я. - Но ходить и владеть - это разные глаголы.
Она достала из кармана латунное кольцо и положила на стол. Три ключа, брелок. Точно там же, у сахарницы, где оно лежало в октябре.
- Забирай. Раз мы чужие.
Я не сказала "мы не чужие". Она этого ждала - по паузе было понятно, что ждала. Пауза вышла длиннее, чем нужна для ответа.
Светлана обулась в прихожей, долго, и ушла, не хлопнув дверью. Она никогда не хлопает.
Вечером пришло сообщение от Киры: "Тётя Таня, спасибо. Мама не разговаривает. Я подала на биофак".
Я ответила: "Проходной балл смотри свежий. Прошлогодний уже не считается".
Ключи лежали у сахарницы. Я сняла с кольца тот, что от квартиры, и убрала в ящик, где лампочки и гарантия на стиральную машину. Кольцо отдам ей при встрече - оно её, с детского сада.
Стало легче. Ровно на один ключ.