- Машину оставляешь нам, тебе она без мужа ни к чему!
Я поставила коробку на землю и открыла багажник.
В коробке лежали две настольные лампы, зарядка от старого ноутбука и серая папка на резинке. Всё, что я приехала забрать. Восемь лет в этом доме уместились в картон из-под принтера.
Тамара Петровна стояла на верхней ступеньке крыльца, в фартуке. Она не снимала фартук даже во дворе, даже когда шла к соседке за дрожжами. Руки держала под ним.
- Здравствуйте, Тамара Петровна.
- Здравствуй. Андрей, выйди.
Он вышел не сразу. В носках, без обуви, встал на бетонную дорожку и тут же переступил - июль, дорожка горячая. Отошёл под яблоню.
- Привет, Инна.
- Привет.
- Ты быстро приехала.
- Я на сорок минут. В два у меня сеть в Щёкино.
Он кивнул и стал смотреть на калитку у меня за спиной. Первый раз я заехала в эту калитку в августе восемнадцатого. Он тогда вышел на дорогу и махал руками, показывал, куда сдавать, хотя места было на две таких машины. Я припарковалась сама. Он сказал: "Ну, настоящий водитель", - и засмеялся.
Сейчас он стоял в тени и не смеялся.
- Инн, мать говорит про машину.
- Я слышала.
- Ты услышала, а не поняла, - сказала Тамара Петровна и сошла со ступеньки. - Женщине машина зачем? В магазин? Так магазин в двух шагах. А Андрею на работу вставать в шесть.
Я закрыла багажник, не убрав коробку. Пусть постоит.
***
Машину я купила в марте девятнадцатого года.
До этого была мамина квартира в Ефремове, двухкомнатная, на третьем этаже, с балконом, который мама шестнадцать лет собиралась застеклить. Мама умерла в феврале восемнадцатого. Свидетельство о праве на наследство нотариус выдала мне в сентябре, я ездила за ним на автобусе, четыре часа туда, четыре обратно, с пересадкой в Богородицке.
Квартиру я продала в феврале девятнадцатого. Один миллион сто пятьдесят тысяч. Деньги пришли на мой счёт в Сбере двадцать первого февраля, я помню число, потому что в тот день у меня был отчёт по региону и я подписывала его в машине у покупателя, на капоте.
В марте я купила "Октавию" шестнадцатого года, серую, у мужчины из Новомосковска. Семьсот восемьдесят тысяч. Он показывал сервисную книжку и говорил про каждую замену масла отдельно, как про операцию. Мне это понравилось. Человек, который считает пробег до километра, вряд ли будет врать про сцепление.
Документы он отдал мне в файле. Файл был мятый, с рекламой шиномонтажа на уголке. В тот же вечер я зашла в канцелярский на Ленина и купила серую папку на резинке за сорок рублей. Переложила всё туда: договор, ПТС, сервисную книжку, чек за диагностику.
Мама держала квитанции в жестяной банке из-под печенья. Все, за двадцать лет. За воду, за свет, за телефон, который отключили в девяносто девятом. Я спрашивала, зачем. Она говорила: "Пусть лежит. Бумага места не просит".
Папка легла в бардачок и лежала там шесть лет.
***
Слово "наша" появилось зимой двадцатого.
Тамару Петровну надо было возить в поликлинику на Октябрьскую, по вторникам, к девяти. Андрей брал ключи с полки в прихожей и говорил:
- Я на нашей, ты не против?
Я была не против. Я уезжала к семи, к восьми уже была в первой аптеке, и по вторникам у меня был Плавск, а не Тула. Он отвозил мать, ждал её в машине, потом вёз обратно и рассказывал вечером, что врач опять был не тот, к которому талон.
Потом "наша" стало звучать при других.
Летом двадцать первого у Тамары Петровны был день рождения. Шестьдесят два. Во дворе поставили два стола, привезли сестру Андрея из Новомосковска с мужем, соседи пришли со своей рассадой. Кто-то спросил, на чём мы теперь ездим.
- На "Октавии", - сказал Андрей. - Мы её тогда взяли, по случаю. Хороший вариант попался.
- По случаю, - повторила Тамара Петровна. - Мы им, между прочим, на свадьбу двести тысяч дали. Двести тысяч. Так что машина у них общая, семейная.
Я поставила стакан на стол. Стакан был гранёный, тяжёлый, из маминого сервиза - нет, из её сервиза, я тогда путалась, чьи в доме вещи.
- Двести тысяч я вам вернула, - сказала я.
- Когда это?
- Пятнадцатого марта. Переводом.
Она отмахнулась и стала резать пирог. Разговор ушёл на рассаду. Андрей за весь вечер не сказал ни слова про перевод, хотя перевод делала я с его согласия, и он тогда стоял рядом и смотрел, как я набираю сумму.
Вечером я нашла в приложении квитанцию, сохранила её отдельным файлом и распечатала на работе. Лист положила в папку, к сервисной книжке. Сама себе тогда объяснила: пусть лежит, бумага места не просит.
***
Развод оформили в апреле двадцать шестого. Без скандала, без чужих людей, без "давай подумаем ещё".
Четырнадцатого мая мы были у нотариуса на Советской. Соглашение о разделе имущества - Андрей сам предложил сделать всё через нотариуса, чтобы "потом не всплывало".
Нотариус, женщина лет пятидесяти, читала вслух по пунктам. Медленно. Я слушала и следила, где она ставит галочки.
- Пункт третий. Квартира по адресу улица Мичурина, приобретённая в браке, переходит в собственность Громова Андрея Викторовича, с выплатой компенсации, размер указан ниже. Согласны?
- Согласны, - сказал Андрей.
- Пункт четвёртый. Автомобиль "Шкода Октавия", две тысячи шестнадцатого года выпуска, признаётся личной собственностью Громовой Инны Сергеевны, приобретён на средства от продажи наследственного имущества, разделу не подлежит. Согласны?
Андрей смотрел в телефон.
- Андрей Викторович?
- Да, да. Согласен.
- Вы дочитали до конца?
- Я доверяю.
Он подписал в четырёх местах. Я подписала в четырёх местах. Нотариус проставила печать и отдала нам по экземпляру в белом конверте.
На улице он сказал:
- Всё, да? Больше ничего не надо?
- Не надо.
- Ты как?
- Нормально.
Свой экземпляр я в тот же вечер положила в папку. Куда он положил свой, я не знаю. В машине по дороге домой он оставил конверт на пассажирском сиденье, я нашла его в пятницу и отдала ему в подъезде.
***
В то утро я выехала из Тулы в десять сорок.
План был простой. Забрать лампы, они мамины, других мне не надо. Забрать зарядку. Отдать ключ от дома - он висел у меня на брелоке рядом с ключом от машины, и я цеплялась им за подкладку сумки уже второй месяц. Сорок минут. Ни одного разговора дольше двух реплик.
Я даже вслух это проговорила на светофоре у Восточного обвода. "Лампы, зарядка, ключ". Прозвучало как список покупок.
На заправке я записала пробег в блокнот. Блокнот лежит в кармане двери, там у меня километраж по дням: компания компенсирует ГСМ, и я сдаю цифры до шестого числа. За июнь вышло четыре тысячи двести. Тула, Щёкино, Плавск, Ефремов, Новомосковск, Узловая - двадцать девять аптек и одиннадцать поликлиник, и в каждой я должна быть сама, живая, с сумкой образцов.
Восемь лет назад, когда я ездила автобусами, мой регион заканчивался на Щёкино. Меня передвинули на область через полгода после покупки машины. Об этом в доме на Кирова не говорили никогда - говорили: "Инна опять катается".
Я свернула на Ленинский в одиннадцать двадцать. Дорогу знала до трещины: у столба с оборванным проводом яма справа, у магазина "Заря" лежак. За сто метров до калитки я включила поворотник. Привычка.
"Всё пройдет спокойно", — подумала я.
***
На кухне пахло кипящей водой и хлоркой из-под раковины.
Тамара Петровна налила мне чай, не спросив. Поставила чашку, придвинула сахарницу, села напротив и положила руки на стол.
- Я же по-доброму говорю, Инна. Ты подумай сама. Ты одна теперь. Тебе куда ездить?
- На работу.
- На работу автобус ходит. Тридцать восьмой, каждые полчаса.
- Тридцать восьмой не ходит в Плавск.
- Значит, найди работу в городе.
Андрей стоял в проёме, плечом к косяку. Не садился.
- Инн, — сказал он. - Ну по-человечески. Мне мать возить. Ей в августе на обследование.
- Возьми такси. Из Ленинского до Октябрьской - четыреста рублей.
- Четыреста! - Тамара Петровна отодвинула сахарницу на два сантиметра. - Ты слышишь, что она говорит? Четыреста рублей туда, четыреста обратно.
- Восемьсот, - сказала я. - Раз в месяц.
- В семье так не делают.
- Мы не семья с апреля.
Она замолчала и посмотрела на сына. Андрей поправил полотенце на крючке, хотя полотенце висело ровно.
- Мам, подожди.
- Что подождать? Она восемь лет тут ела, спала, я ей стирала. Машина в дом пришла, значит, дом её и заработал.
- Машину я купила на мамины деньги.
- Мамины. Мама твоя, царствие небесное, в Ефремове жила, в хрущёвке. Много там денег.
Я поставила чашку. Чай был горячий, я его не тронула.
Восемь лет назад, в первый мой вечер в этом доме, она поставила передо мной такую же чашку и сказала: "Пей, пока горячий, я потом посуду убираю". Я тогда решила, что это забота о порядке. Я вообще многое в этом доме считала порядком.
- Хорошо, - сказала я. - Давайте по документам.
***
Я вышла к машине, открыла бардачок и взяла папку.
Резинка на ней растянулась, я перетягивала её узлом ещё в двадцать третьем. В кухне я освободила место на столе, отодвинула хлебницу и стопку чистых полотенец и стала выкладывать бумаги.
- Что это? - спросила Тамара Петровна.
- Свидетельство о праве на наследство. Выдано нотариусом Ефремовского округа, сентябрь восемнадцатого года. Наследница одна - я.
- И что?
- Дальше. Договор купли-продажи квартиры в Ефремове, февраль девятнадцатого. Один миллион сто пятьдесят тысяч. Вот выписка по счёту: деньги пришли двадцать первого февраля.
Андрей отошёл от косяка и сел на табуретку у окна. Табуретка была та же, со сточенной ножкой, её подкладывали фанерой.
- Договор купли-продажи автомобиля, четвёртое марта девятнадцатого года. Семьсот восемьдесят тысяч. Покупатель - Громова Инна Сергеевна. Оплата с того же счёта, вот платёжное поручение, вот дата.
- Ты в браке была, - сказала Тамара Петровна. - В браке всё общее, это все знают.
- Не всё. Наследство - нет. И то, что купили на деньги от наследства, - тоже нет. Статья тридцать шестая Семейного кодекса. Это не моё мнение, это норма.
- Норма, - повторила она. - Ты мне тут статьями.
- Вы просили по-доброму. По-доброму - это статьями, чтобы никто ничего не выдумывал.
Андрей поднял голову.
- Инн, но машина же на семью работала.
- На семью работала я. Машина работала на мой регион. - Я положила следующий лист. - Свидетельство о регистрации. Оформлена на меня с девятнадцатого года, ни разу не переоформляли. И ещё: регистрация в ГИБДД собственность не устанавливает. Это учёт, а не право. Даже если бы она стояла на тебе - платил бы всё равно тот, кто платил.
- Мы двести тысяч давали, - сказала Тамара Петровна.
Я достала лист с квитанцией. Он был мягкий на сгибах, шесть лет в папке.
- Перевод от пятнадцатого марта двадцать первого года. Двести тысяч ровно. Получатель - Громова Тамара Петровна. Комментарий: "возврат". Хотите - открою приложение, там та же операция.
Она взяла лист. Держала его далеко от глаз, потому что очки были в комнате.
- Это Андрей переводил.
- Это переводила я, со своей карты. Он стоял рядом.
Андрей смотрел на стол. Не на лист - на стол.
- И последнее. - Я положила белый конверт. - Соглашение о разделе имущества, четырнадцатое мая двадцать шестого года. Нотариус Куликова, Советская, дом двенадцать. Пункт четвёртый: автомобиль признаётся моей личной собственностью, разделу не подлежит. Твоя подпись, Андрей. Четыре штуки.
В кухне стало тихо. За окном сосед завёл триммер и сразу глушил.
- Какой пункт? - спросил он.
- Четвёртый.
- Она это вслух читала?
- Читала. Она спросила, дочитал ли ты. Ты сказал, что доверяешь.
Он взял конверт. Достал экземпляр - свой он, видимо, всё-таки нашёл, потому что бумага в его руках была новая, без сгибов. Стал искать пункт, ведя пальцем по строкам. Нашёл. Прочитал. Прочитал ещё раз.
- Андрюша, что там? - спросила Тамара Петровна.
- Там то, что она говорит, мам.
- И ты подписал?!
- Я подписал.
Она села. Не резко, она опустилась на стул медленно, придерживаясь за спинку, и стала складывать лист с квитанцией пополам, потом ещё пополам, пока он не стал размером с проездной.
- Ну спасибо, - сказала она. - Восемь лет.
- Восемь, - согласилась я.
***
Лампы и зарядку я вынесла сама. Никто не помогал, и я об этом не просила.
Ключ от дома снялся с брелока туго, кольцо разошлось не сразу, я подцепила его ногтем. Я положила ключ на подоконник веранды, рядом с банкой, куда в этом доме кидали мелочь для мойки. Банка была на две трети полная. Мелочь за восемь лет тоже копится.
Андрей вышел к калитке. Надел кроссовки.
- Инн. Слушай.
- Не надо.
- Я не про машину.
- Я знаю. Всё равно не надо.
Он придержал калитку, пока я выезжала. Помахал рукой, показывая, куда сдавать, хотя места по-прежнему было на две таких машины.
Папку я положила в бардачок, на её место. У поворота на трассу остановилась и записала пробег в блокнот. Двести двенадцать тысяч четыреста восемь. Цифру надо было сдать до шестого.