Свекровь, едва переступив порог их просторного дома, сразу же взяла бразды правления в свои руки, и её громкий командный голос, словно эхо, разлетался по всей веранде. Александра, как раз поливавшая рассаду, только тяжело вздохнула, понимая, что та короткая передышка, которую она успела урвать для себя, безвозвратно закончилась.
— Немедленно убери все свои ящики с этой рассадой с веранды! — с порога начала Людмила Федоровна, не тратя время на приветствия. — Завтра приезжают Боренька и Валечка, и им нужно пространство для отдыха, а не твои дурацкие крестьянские замашки.
Александра медленно, с ледяным спокойствием, поставила лейку на подоконник, тщательно вытерла мокрые руки о фартук и неторопливо повернулась к свекрови. Людмила Федоровна застыла посреди залитой утренним солнцем прихожей, уперев руки в бока. Вся её поза чем-то напоминала старую фаянсовую сахарницу с двумя ручками, только вот внутри вместо положенного сладкого песка бурлило отборное, выдержанное годами недовольство.
— Рассада томатов останется там, где ей и положено стоять по температурному режиму, Людмила Федоровна, — ответила Александра с подчёркнутой вежливостью, которая была холоднее, чем лёд в морозилке. — А ваши столичные дети могут спокойно подышать свежим воздухом во дворе, если им так тесно на веранде. У нас, слава богу, тридцать соток земли, места хватит и Борису, и Валентине, и их непомерным амбициям.
— Это как ты разговариваешь с матерью своего мужа, я тебя спрашиваю?! — тут же взвилась свекровь, театрально схватившись рукой за грудь, правда, почему-то в районе солнечного сплетения. — Ко мне люди приезжают, городская элита, между прочим! У Бориса в подчинении целая теплоэлектроцентраль, Валя руководит заводом, а ты их собралась встречать своими дурацкими помидорами! Ты понимаешь вообще, кто к тебе в гости пожалует?
Александра никак не отреагировала на этот выпад. Она молча и с ледяным спокойствием обошла свекровь, распахнула тяжёлую дубовую дверь на террасу и ровно настолько сдвинула поддоны с землёй, чтобы никто из незваных гостей случайно не споткнулся об них, входя в дом. Затем, так же невозмутимо, она вернулась на кухню. Спорить с Людмилой Федоровной было примерно столь же полезно, как пытаться вычерпать лужу из лужи чайной ложкой — бессмысленно и только утомляет.
Их дом, который сейчас с таким энтузиазмом критиковала свекровь, не свалился на них с Глебом с неба. Это был добротный, основательный сруб, обитый светлым сайдингом, с новой кровлей и громадными панорамными окнами. Глеб, младший сын Людмилы Федоровны, поднимал его на своих руках целых пять лет, работая по ночам и в выходные. Александра в это время одна тащила на себе всё хозяйство, моталась на рынок с птицей и своей продукцией, закручивала сотни банок консервации на зиму и вкладывала каждую с трудом заработанную копейку в стройматериалы. А вот старшие дети, те самые мифические Борис и Валентина, участия в строительстве не принимали никакого. Да и в жизни младшего брата они появлялись разве что в виде картинок на экране монитора во время редких видеозвонков, где они неизменно хвастались своими карьерными успехами, не забывая при этом пожалеть «бедного Глеба, зарывшегося в землю».
Борис, по уверениям матери, был птицей невероятно высокого полёта. Руководитель ТЭЦ, отвечающий за энергоснабжение целого города. Правда, если копнуть глубже, выяснялось, что он заведует лишь маленьким техническим отделом, но для Людмилы Федоровны это было неважно — он оставался почти что повелителем вселенского электричества. Валентина же значилась директором фабрики пластиковых изделий. Сама фабрика, правда, уже давно дышала на ладан и выпускала какие-то странные тазы и расчёски, которые ломались чуть ли не на глазах, но магическая приставка «директор» звучала для свекрови как музыка. Вся эта столичная компания приезжала в родное село раз в год, и сценарий их визита никогда не менялся. Собираться в старой, давно покосившейся избушке Людмилы Федоровны им казалось ниже их достоинства. Там пахло сыростью, а все удобства располагались в деревянной будке в конце огорода, на дверце которой кто-то из местных когда-то вырезал сердечко. Поэтому каждый год свой торжественный сбор они назначали на территории Александры и Глеба — просторно, чисто и, главное, бесплатно.
— Глеб! — крикнула Александра, высунувшись в открытое окно.
Со двора, вытирая перепачканные солидолом руки о тряпку, к дому неторопливо подошёл муж. Широкоплечий, спокойный, похожий на трактор, который только что заглушили на холостом ходу.
— Чего там у нас? — поинтересовался он, хмурясь на солнце.
— Твоя мама только что лично распорядилась моей верандой, — ровным голосом сообщила Александра. — Так что давай-ка, разводи мангал. Завтра у нас полномасштабное нашествие элиты.
Глеб тяжело вздохнул, запихнул грязную тряпку в карман рабочих штанов и поднял голову к небу, будто надеясь, что оттуда прямо сейчас свалится спасительный метеорит, который решит все проблемы разом. Раз в год он терпел этот парад семейного тщеславия, только чтобы сохранить шаткий мир со своей матерью. Рядом с его ногами вдруг материализовался соседский кот Маркиз — огромный полосатый бандит с рваным ухом. Он презрительно мяукнул, глядя на хозяина, словно говоря: «Я тоже это всё уже видел, и мне это не нравится». Кот тоже недолюбливал этих гостей, особенно глупую болонку Валентины, которая в прошлый раз отчаянно пыталась устроить нечто неприличное на его любимый резиновый сапог.
Александра начала готовиться не из любви к этим зазнавшимся родственникам, а из чистой, врождённой хозяйской гордости. Если уж её дом и её двор выбрали в качестве арены для выступления этих столичных циркачей, то стол должен был стоять такой, чтобы у них от зависти и жадности свело челюсти. Она открыла морозильную камеру, и оттуда один за другим появились: огромный свиной окорок домашнего копчения, три жирные утки, кольца домашней колбасы, увесистые шматы сала с мясными прожилками. Из погреба в кухню ровными рядами перекочевали банки с солёными груздями, маринованными огурцами, хрустящей капустой с клюквой и компотами.
На следующий день, ровно в полдень, мирную сельскую тишину разорвал звериный рёв мощных двигателей. Солнечные блики заплясали на узорчатых кованых воротах, отражаясь от двух огромных внедорожников. Они с трудом втиснулись в узкую улочку, безжалостно раздавив пузатый лопух, нагло вылезший на обочину.
Из первой машины, кряхтя и поправляя складки на невероятно узких брюках, торжественно выкатился Борис. Его лицо лоснилось от ощущения собственной значимости, словно он только что подписал мирный договор. Следом за ним, изящно виляя бёдрами, выпорхнула его жена Светлана — женщина неопределённого возраста, чьи губы были накачаны до состояния двух спелых слив, а взгляд напоминал вечно голодную чайку, высматривающую добычу.
Из второй машины с театральным изяществом выбралась Валентина. На ней было надето нечто меховое, отдалённо напоминающее убитого в неравной схватке плюшевого медведя кислотно-зелёного цвета. За спиной Валентины, подобно безмолвной тени, маячил её муж Константин — грузный, уже заметно лысеющий мужчина, чьей главной жизненной функцией, судя по всему, было безмолвно таскать пакеты, согласно кивать и много и сосредоточенно жевать.
Людмила Федоровна, завидев их, вылетела на крыльцо с такой скоростью, будто собиралась обнять и принять на себя удар всех трёх внедорожников сразу.
— Деточки мои, доехали! Голубчики мои!
Александра стояла в дверях веранды, прислонившись плечом к косяку, и с едва заметной усмешкой наблюдала за этим грандиозным рандеву. Глеб тем временем сосредоточенно копался у мангала, делая вид, что процесс розжига углей требует его стопроцентного, безраздельного внимания.
— Ой, мам, ну еле-еле пробрались по вашей-то ужасной грязи, — наморщила нос Валентина, с брезгливостью стряхивая с салатового меха несуществующую пылинку. — У нас в коттеджном поселке асфальт вообще с шампунем моют, а здесь, прости господи, какое-то средневековье.
Борис подошёл к крыльцу и по-хозяйски ткнул носком своего ботинка в нижнюю ступеньку, проверяя её на прочность.
— Ну, здравствуй, сестрёнка! — гаркнул он на весь двор, обращаясь к Александре, которая, по сути, вовсе ему никакой не сестра. — Что, все в навозе тут копаетесь, в своей глуши?
— Здравствуй, Борис, — ответила Александра ледяным тоном. — Навоз — вещь, знаешь ли, полезная. На нём хоть что-то растёт и приносит плоды. В отличие от некоторых пустопорожних разговоров, которые, как известно, плодов не приносят.
Борис громко, но как-то натужно, хохотнул, не уловив в её словах явного подвоха, и махнул рукой зятю.
— Давай, Константин, выгружай наши гостинцы!
Александра с любопытством приподняла бровь. Она отлично знала, что щедрость этой местной «элиты» имеет строго очерченные рамки. И точно, Константин, пыхтя, достал из багажника обычный полиэтиленовый пакет. Внутри оказался фабричный торт. Опытным взглядом Александра мгновенно оценила ситуацию: пластиковая коробка была подозрительно помятой, а на боку красовалась яркая жёлтая наклейка «Скидка 50%». Срок годности, судя по всему, заканчивался сегодня.
Валентина, в свою очередь, торжественно вручила Людмиле Федоровне набор полотенец, которые подозрительно напоминали ту самую продукцию с её фабрики. Они были криво сшиты, а нитки торчали из швов во все стороны.
— Держи, мамочка, чистый утиль… Тьфу ты, стиль! Итальянские лекала, редкая вещь, — поправилась Валентина.
Людмила Федоровна прижала перекошенные тряпки к груди и смахнула несуществующую слезу умиления.
— Спасибо, доченька! Хоть вы, старшие, мать не забываете. Не то что некоторые, — тут она бросила красноречивый взгляд на спину Глеба, — только и знают, что в земле рыться да на своих огородах спину гнуть.
Глеб в ответ лишь яростнее замахал картонкой над углями, делая вид, что не слышит.
Александра молча приняла скидочный торт из рук Константина. «Отдам его соседскому псу вечером, если он, конечно, не отравится после этого», — подумала она, едва заметно поморщившись.
— Проходите, гости дорогие, к столу, — произнесла она с преувеличенной любезностью. — Руки помыть можно вон из того шланга во дворе. У нас же тут средневековье, антисанитария. Привыкайте.
Компания проигнорировала её язвительный сарказм и ломанулась в дом, ведомые умопомрачительными запахами. А пахло действительно божественно: запечённая в рукаве свинина, сочащаяся прозрачным мясным соком, румяные утиные ножки, молодая картошечка, обильно присыпанная укропом и чесноком.
Гости расселись за столом. Людмила Федоровна, как и подобает главе семейства, заняла центральное место во главе. Борис тут же, не дожидаясь приглашения, протянул вилку через полстола к самому огромному куску мяса. Светлана, его жена, жеманно сложила накачанные губы бантиком.
— Ой, Ниночка... — начала было она, но, спохватившись, что перепутала имя, поспешно поправилась: — Ой, Сашенька! А у вас нет чего-нибудь полегче? Ну, руколы там, авокадо. Мы вообще такое жирное не едим, это же сплошной холестерин, ужас.
С этими словами она ловко подцепила вилкой кусок сала толщиной и размером с компьютерную мышь и отправила его в рот, тут же заедая ломтем только что испечённого хлеба.
Александра села с краю стола, налила себе немного чаю и положила на тарелку салат, приготовившись к захватывающему спектаклю. Константин, в это время, сосредоточенно уничтожал холодец, работая челюстями с ритмичностью и усердием хорошей бетономешалки.
— Так вот, Глебка, — начал Борис, набив рот мясом и размахивая вилкой в сторону младшего брата. — Ты главное пойми: жизнь-то мимо тебя проходит. Чего ты сидишь тут, как сыч в норе? Время масштабироваться. Я вот на ТЭЦ сейчас один проект внедрил — многомиллионная экономия.
Борис, конечно, не уточнил, что «проект века» заключался в том, что они в отделе перестали выдавать рабочим новые рукавицы, но звучало это дико солидно.
— Да, Глеб, учиться тебе надо у старшего брата, — тут же подхватила Людмила Федоровна, с материнской заботой подкладывая Борису ещё одну порцию домашней колбасы. — Человек государственный, на государственной службе. Не то что ты — весь вечно в мазуте, на огороде своём возишься.
Глеб медленно отложил вилку в сторону. Мускул на его скуле едва заметно дёрнулся. Александра под столом положила свою руку ему на колено, слегка сжав пальцы.
— Спокойно, Глеб, не сейчас, — почти беззвучно шепнула она мужу.
Валентина тем временем приступила к тщательному аудиту интерьера.
— Слушай, а они, ну вот эти шторы, — начала она с деланным сожалением, качая головой. — Это же полный анахронизм! Сейчас все в восторге от минимализма, а у вас диван — это просто монстр! Полкомнаты съедает, кошмар! И окна какие-то не те поставили, и дом вообще расположен неправильно, по розе ветров не учли.
Александра перевела взгляд на свой большой, мягкий, чёртовски удобный диван, который она купила на деньги от продажи гигантской партии своих томатов. Потом она посмотрела на Валентину.
— Дом у нас стоит так, чтобы соседям свет не заслонять, а диван такой большой, чтобы у Глеба после двенадцатичасовой смены было где ноги вытянуть и спину расслабить. Удобно, понимаешь? В отличие от тех пластиковых табуреток, что ваша фабрика клепает. У нас как-то одна под яблоней постояла, так её ветром сдуло — треснула в первый же день, словно ледышка.
За столом на пару секунд повисла гнетущая, неловкая тишина. Только Константин с усердием громко захрустел солёным огурцом, по-видимому, не замечая никакого напряжения.
— Ничего ты не смыслишь в современных материалах и дизайне, — обиженно фыркнула Валентина, надув губы. — Это экологичный полимер, между прочим. Сама ты не понимаешь.
Часы на стене пробили три часа дня. Сытость и довольство начали постепенно переходить в фазу нравоучений. Родственники, плотно набив желудки отборной домашней снедью, заметно разомлели и, словно по команде, перешли в решительное наступление. Это был их излюбленный приём, многократно проверенный годами: приехать, с невероятным аппетитом слопать месячные запасы хозяев, а потом, на сытый десерт, начать наставлять их и рассказывать, насколько пуста, беспросветна и неверна их деревенская жизнь.
Людмила Федоровна решила, что настал её звёздный час для сольной партии.
— Ой, деточки мои, как же мне тяжело одной-то, — завела она шарманку, промокая сухие глаза дешёвой бумажной салфеткой. — Забор у меня совсем покосился, крыльцо гниёт… Помочь-то и некому, кругом одни чужие люди.
— Мама, так Глеб вам буквально на прошлой неделе забор перебрал и новые столбы вкопал, — ледяным, ровным голосом заметила Александра. — И крыльцо он ещё весной перестелил доской из лиственницы. Она вас, поверьте, ещё переживёт, не сгниёт.
Свекровь отмахнулась от этих неопровержимых фактов, словно от назойливой мухи, которая мешала ей наслаждаться трапезой.
— Это всё мелочи, Сашенька, сущие пустяки, — пренебрежительно бросила она. — Я говорю о настоящей, искренней заботе. Вот если бы мой Боренька жил рядом, он бы мне давно уже коттедж отгрохал, с баней и гаражом! Правда ведь, сынок?
Борис, услышав это, поперхнулся куском гусятины и закашлялся, хватаясь за стакан с компотом. Идея строительства коттеджа для матери категорически не входила в его жизненные планы.
— Э-э-э, ну, конечно, мам, — выдавил он из себя, стараясь не смотреть в глаза супруги. — Дела, сам понимаешь, бешеный график, я просто разрываюсь. Вот Глеб тут местный, ему сам бог велел за тобой приглядывать и шевелиться, когда надо.
Светлана, благополучно прикончив очередную порцию «смертельного» холестерина и промокнув жирные губы салфеткой, решила, что настала её очередь блистать.
— Кстати, Александра, мы тут с Борисом посовещались на досуге, — заявила она с видом благодетельницы, которая сейчас осчастливит всех вокруг. — У вас ведь хозяйство огромное: куры, утки, парники, огороды. А у нас в городе, сами знаете, продуктов нормальных днём с огнём не сыщешь. Одна сплошная химия и ГМО.
Александра внутренне насторожилась. В груди у неё сработал холодный, безошибочный радар, который всегда улавливал угрозу её бюджету, когда эти родственники начинали говорить о «помощи».
— Ну так вот, — продолжила Светлана, наслаждаясь собственной значимостью. — Мы решили вам помочь с реализацией вашей продукции. Вы будете нам собирать каждую неделю полноценную коробку: пару курочек, утку, сала килограмма три-четыре, ну и овощей всяких, зелени. А мы будем забирать с удовольствием, разгружать вас. Вам же всё равно девать некуда, вон как развелось всего!
Александра медленно, но верно откинулась на спинку стула, скрестила руки на груди и с прищуром посмотрела на невестку.
— И сколько же, если позволите спросить, вы готовы заплатить за такую коробку вашего спасения? — осведомилась она, в голосе зазвенел металл. — Домашняя курочка на рынке сейчас по семьсот рублей за килограмм идёт. Сало копчёное — вообще по тысяче, если с мясной прослойкой. За утку и вовсе не сговорчиво.
За столом повисла звенящая, гнетущая тишина. На этот раз даже Константин, который обычно жевал непрерывно, замер с вилкой на полпути ко рту.
— Платить?! — воскликнул Борис, и его брови, казалось, взлетели до самой линии роста волос. — Ты в своём уме, невестка? Какая, к чёрту, плата между родными? Мы же одна семья, в конце концов! Мы тебе, можно сказать, одолжение делаем, от излишков твоих же избавляем. Вы тут на природе живёте, у вас всё само растёт и бесплатно плодится! Ты вообще должна радоваться, что мы согласны это есть и вывозить.
Валентина, не желая упускать свой кусок пирога, тут же вклинилась в разговор:
— И мне, мне тоже нужно будет! Пару ящиков, не меньше, отправляйте. У Константина желудок вконец больной, на магазинных пельменях, а тут экологически чистый продукт, прямо с грядки. Глеб будет раз в неделю курьером доставлять нам в город. Только вы мясо сразу разделывайте, чтобы мне возиться не пришлось. Я человек занятой, у меня, знаете, завод, руководитель. Мне не до глупостей.
Александра медленно повернула голову к мужу. Глеб сидел, уставившись невидящим взглядом в скатерть. Его огромные, сильные руки, привыкшие к тяжёлой работе, сжались в кулаки, лежащие на коленях. Он годами терпел и годами слушал, что он, младший, по сравнению с великими братом и сестрой, никчёмный неудачник, зарывшийся в землю. Но сейчас даже его знаменитое, безграничное терпение начало давать глубокую трещину.
Людмила Федоровна довольно кивала, любуясь на своих успешных и предприимчивых детей.
— Вот какие вы у меня молодцы! — пропела она. — Умеете организовать процесс, всё по-деловому. А ты, Глеб, слушай брата и сестру, не перечь. Хоть какая-то от тебя польза будет, не всё же на себя одного грести и в землю закапывать.
Александра ещё раз окинула взглядом эту выставку достижений потребительского хозяйства. На столе практически не осталось ничего от двух запечённых уток. Трёхлитровая банка её любимых солёных груздей была выскоблена до дна. Огромный окорок, который она так любовно коптила, превратился в одинокую, обглоданную косточку. Эти сытые люди, которые так громко кичились своими должностями и доходами, привезли ей в качестве гостинца уценённый просроченный торт и копеечные бракованные полотенца, а теперь на полном серьёзе, ни капли не смущаясь, сидели за её столом и в открытую расписывали график бесплатного снабжения на год вперёд.
Тишина в просторной гостиной стала почти осязаемой, плотной, как густой кисель. Александра перевела взгляд на свекровь. Та сидела с напыщенным, самодовольным видом королевы-матери, благословляющей своих чад на великие дела. Потом она посмотрела на Бориса, который сыто ковырял в зубах зубочисткой и с ленцой поглядывал в окно на свою новенькую машину. Затем на Валентину, которая, совершенно не обращая ни на кого внимания, достала из сумочки зеркальце и уже подправляла поплывшую помаду, готовясь к следующему раунду нравоучений.
Александра медленно, очень спокойно, почти по-кошачьи, без единого лишнего, резкого движения поднялась из-за стола. Она неторопливо вытерла руки о салфетку и положила её на край тарелки. Взгляд её сфокусировался на свекрови, но в нём не было ни гнева, ни истерики, а только ледяная, кристально чистая, беспощадная ясность.
— Минуточку, — произнесла Александра. Её голос прозвучал совсем негромко, но его хватило, чтобы Константин вздрогнул и выронил прямо на пол остаток маринованного огурца, который держал в руках.
— Давайте-ка я всё расставлю по местам, — продолжила она, обводя всех присутствующих холодным взглядом. — У вас сын — начальник ТЭЦ, дочь — директор завода, а зять — при должности. И вся эта блистательная, высокооплачиваемая элита, не имея ни собственного дома для встреч, ни желания накрывать стол, съехалась пировать за мой счёт, в мой дом, который я и мой муж построили своими руками.
Людмила Федоровна мгновенно побагровела. Её шея и лицо покрылись крупными красными пятнами, будто от ожога крапивой. Она резко подалась всем корпусом вперёд, её глаза опасно сузились.
— Замолчи сейчас же, не позорь меня при людях! — яростно зашипела свекровь, нервно озираясь на своих драгоценных детей. — Ты перед кем рот открываешь, деревенщина? Мало тебя в детстве пороли, что ли!
Александра замолчала буквально на пару секунд, дав свекрови выплеснуть свой гнев, а затем заговорила снова, глядя каждому прямо в глаза, чеканя каждое слово.
— Позорить, говорите? — переспросила она. — Так вот, Людмила Федоровна, позвольте вас заверить: позорите вы сами себя. Вот вы, Борис, начальник ТЭЦ, великий управленец и миллионер, внедряющий суперпроекты. Ваша машина, на которой вы приехали, стоит как два моих дома. И этот «проектант» привёз собственной матери в подарок просроченный торт за сто пятьдесят рублей, купленный по акции в ближайшем супермаркете.
Борис дёрнулся на стуле, поперхнулся воздухом и выплюнул зубочистку, но перебить её не посмел.
— Слышь, ты, сидеть! — рявкнула Александра, повысив голос, так что даже старый кот Маркиз, мирно дремавший на подоконнике, с перепугу свалился прямо на горячую батарею и, шипя, умчался прочь. — Я не закончила, мне дайте сказать. Валя, директор фабрики. Два ящика мяса тебе, разделанного, бесплатного, потому что мы тут на природе живём и у нас всё само растёт и с неба падает?
Александра стремительно схватила со стола пустую тарелку из-под окорока и сунула её буквально под нос опешившей Валентине.
— Это «само» я встаю в пять утра и кормлю, понимаешь? — проговорила она, глядя ей в глаза. — Это «само» мой муж своими руками, до мозолей, разделывает и забивает, когда вы спите в своих коттеджах. А вы, два наглых городских жлоба, которые даже гостинцы привезти человеческие не удосужились, приехали сюда, чтобы просто нажраться на халяву отборным деревенским мясом и, развалившись на моём диване, рассказать нам, какие мы никчёмные неудачники!
Светлана, как ужаленная, подскочила со своего места, опрокинув бокал с компотом.
— Да как вы смеете так с нами разговаривать! — заверещала она, тряся накачанными губами. — Борис, сейчас же встаём и уходим отсюда! Это чудовищное оскорбление! Я не позволю, чтобы так оскорбляли мою семью!
— Пойдёте, пойдёте, — с ледяным спокойствием кивнула Александра, стремительно обходя стол. — Только сначала, голубчики, я вам один фокус покажу.
Она подошла к тому месту, где на спинке стула висела брендовая сумка Светланы. Лёгким, отработанным движением руки Александра схватила сумку, перевернула её вверх дном и вытряхнула содержимое прямо на середину скатерти, среди остатков пиршества. Вместе с ключами, тюбиками помады и прочим женским барахлом на стол с глухим стуком вывалилась целая, увесистая палка домашней копчёной колбасы, которую Светлана предусмотрительно завернула в салфетку. Следом за ней шлёпнулся увесистый кусок сыра, уже нарезанный, и пара варёных яиц, которые она ловко прихватила с тарелки.
— Ой, смотрите-ка! — издевательски протянула Александра, указывая на добычу. — Элитный холестерин, видимо, решил совершить побег в большой город. Жена начальника ТЭЦ, элита общества, ворует колбасу и сыр со стола деревенских неудачников, потому что ей, видите ли, своих денег жалко! Какой же замечательный сюжет для районной газеты и для соцсетей! Уверена, вашим коллегам будет очень интересно почитать!
Борис мгновенно побагровел до корней волос. Он перевёл ошеломлённый взгляд с жены на выставленный на всеобщее обозрение кусок колбасы, и его лицо перекосило от злости и стыда.
— Света, твою мать! — взревел он, вскакивая со стула. — Ты зачем это вообще взяла? Я что, тебя, нищую, купить не могу?!
— Но она же домашняя, вкусная! — на полном серьёзе взвизгнула Светлана, пытаясь дрожащими руками запихнуть улики обратно в сумку. — И вообще, они обязаны делиться! У них же полно этого добра! Мы же родственники!
Людмила Федоровна, наблюдавшая за этим кошмаром, снова схватилась за сердце, но теперь уже по-настоящему, пытаясь отдышаться и перевести дух.
— Александра, ты... ты разрушаешь мою семью! — прохрипела она, вцепившись в край стола. — Глеб, скажи своей ненормальной жене хоть слово! Скажи ей, чтоб она замолчала!
Глеб медленно, с чувством собственного достоинства, поднялся из-за стола. В этот момент он казался в два раза шире в плечах, чем обычно. Лицо его было абсолютно спокойным, а в глазах застыла стальная решимость. Он посмотрел на свою мать, потом перевёл взгляд на брата и сестру.
— Мама, — произнёс он тихо, но твёрдо. — Моя жена абсолютно нормальная и адекватная женщина. В отличие от остальных присутствующих здесь.
Он повернулся к Борису и сделал шаг вперёд.
— Так, господин начальник, — сказал он, и в его голосе зазвенела угроза. — Команда такая: встаём, забираем своих «директоров», свои дутые шубы и скидочные торты, и чешем отсюда в свои машины, пока я не передумал.
— Глебка, да ты совсем берега попутал! — Борис попытался было изобразить возмущение, выпятив грудь колесом, но на фоне двухметрового Глеба, который без труда таскал мешки с зерном по сто килограммов, это выглядело жалкой пародией.
Глеб не сказал больше ни слова, он просто шагнул вперёд, сокращая расстояние. Борис, не ожидавший такого напора, мгновенно сдулся и, пятясь, попятился к выходу, чуть не споткнувшись о высокий порог.
Константин, муж Валентины, оказался единственным, кто сохранил остатки здравого смысла. Он молча, не проронив ни слова, доел завалявшийся кусок хлеба, подхватил с вешалки свою куртку и без единого звука направился к калитке, предпочтя не связываться.
— Мой дом — это не ваша благотворительная столовая для жирных и жадных богачей, — отрезала Александра, широким жестом распахивая входную дверь настежь. — Выход вон там, не забудьте попрощаться с калиткой, когда будете проходить.
Валентина, гордо накинув на плечи свой кислотно-зелёный плюшевый мех, попыталась с достоинством ретироваться, изображая на лице крайнюю степень аристократического презрения.
— Ноги моей больше никогда не будет в этом свинарнике! — с пафосом заявила она, переступая через порог и, не глядя под ноги, тут же намертво застревая высоким каблуком в щели между досками крыльца.
Александра с неподдельным удовольствием наблюдала за тем, как «директор завода», потеряв всё своё величие, скачет на одной ноге, пытаясь вырвать свою дорогую итальянскую обувь из крепкой сибирской лиственницы, вырывая при этом каблук.
Людмила Федоровна осталась стоять посреди двора, растерянно и потерянно переводя взгляд с одного ребёнка на другой. Вся её тщательно выстроенная, иллюзорная картина идеальной, дружной семьи только что разлетелась вдребезги, рухнув на ухоженный, свежескошенный газон.
— Боренька! Валечка! Подождите, дети мои! — крикнула она, бросаясь за убегающей «элитой». — А как же я?! Вы же меня до моего дома довезёте? Я же с вами уехать хотела, на выходные к вам, как обещали!
Борис, уже успевший запрыгнуть в свой внедорожник и завести мотор, на ходу опустил стекло и нервно высунулся.
— Мама, отстань, не до тебя сейчас! — рявкнул он в ответ. — У нас машина битком, Света, видишь, в истерике, сама дойдёшь! Тут же рукой подать, пара улиц! Всё, давай, прощай!
Двигатель взревел, и машина рванула с места, взметнув в воздух фонтан грязных брызг, которые щедро окатили соседский забор. Внедорожник, петляя по лужам, быстро скрылся в облаке сизого выхлопа. Валентина, наконец выдернув сломанный каблук и грубо запрыгнув в свою машину, даже не удосужилась опустить стекло. Они уехали, оставив после себя лишь горький запах палёной резины и полную, гнетущую тишину.
Людмила Федоровна осталась стоять одна посреди деревенской улицы. Она растерянно, с болью смотрела вслед уносящимся «кормильцам», которые только что так бессовестно бросили её, пожилую женщину, на дороге, даже не думая о её безопасности, ради собственного удобства.
Рядом тихо скрипнула соседская калитка. Из-за забора показалась голова Марфы, вечной местной сплетницы. В руке она держала пустую кружку, видимо, приготовив для приличия легенду про закончившийся сахар.
— Что, Федоровна, видать, тесно в карете-то было? — громко и с ехидцей поинтересовалась Марфа, со вкусом лузгая подсолнечные семечки и качая головой. — Элита-то ваша отчалила, а тебя, видать, пешочком отправили? Эх, а всё твердила, что старшие, мол, золото, не чета младшему неудачнику.
Людмила Федоровна не нашла что ответить. Она впервые за много лет была полностью и абсолютно раздавлена, унижена и растеряна. Она повернулась спиной к Марфе и, тяжело сутулясь, медленно, словно неся на плечах непомерный груз, побрела по обочине в сторону своей покосившейся избушки.
Александра тем временем закрыла калитку и с грохотом задвинула тяжёлый металлический засов. Она повернулась к мужу, стоявшему на крыльце. Глеб глубоко и с наслаждением вдыхал свежий вечерний воздух, такой чистый и спокойный после того угара, что творился в доме.
— Чай будешь, Глеб? — спросила Александра будничным, совершенно обыденным тоном, стряхивая с себя несуществующие пылинки.
— Ещё бы! — широко улыбнулся в ответ Глеб. Впервые за весь этот долгий и тяжёлый день на его лице появилась искренняя, светлая, почти мальчишеская улыбка. — Там, смотрю, ещё пол-утки осталось на столе, и колбасу они не всю спёрли с собой, Светка недоглядела.
Александра с облегчением улыбнулась в ответ, вдыхая аромат остывающего мангала, смешанный с запахом сырой, влажной земли, которая пахла дождём и покоем. Вечер только начинался, воздух стал чистым и по-особенному прохладным, а на душе — легко и спокойно. Свой дом, своё хозяйство, своя колбаса — и ни одного «директора» или «начальника» в радиусе нескольких десятков километров. Идеально.