Босой, еле стоящий на ногах человек в лохмотьях держал на руках задыхающегося ребёнка. Мальчик хрипел. Лицо синело. Немецкие врачи, только что расписавшиеся в бессилии, молча наблюдали со стороны. Мать – жена офицера охраны – закрыла глаза. Она не верила, что этот истощённый русский пленный способен помочь. А он помог. И этот случай изменил всё.
Георгий Фёдорович Синяков родился 19 апреля 1903 года в селе Петровское Воронежской губернии. Окончил медицинский факультет Воронежского университета в 1928 году, стал хирургом. Жизнь складывалась ровно и спокойно – до июня 1941-го. На второй день войны 38-летний врач ушёл на Юго-Западный фронт. Служил ведущим хирургом 119-го санитарного батальона 171-й стрелковой дивизии.
Оперировал раненых под бомбёжками, вытаскивал людей буквально с того света. А 5 октября 1941 года под Киевом, у деревни Борщёвка, его санитарный батальон попал в окружение. Немцы ворвались, когда Синяков стоял за операционным столом. При обыске нашли в кармане только пузырёк с марганцовкой. Так хирург стал пленным номер 97625.
Борисполь. Дарница. И наконец – Кюстринский международный лагерь для военнопленных, в девяноста километрах от Берлина. Сюда свозили людей со всей Европы: французов, поляков, югославов, англичан. Но тяжелее всех приходилось советским – их не лечили, не кормили толком, оставляли умирать. Каждое утро из бараков выносили десятки тел.
Немцы, правда, понимали: слишком высокая смертность им невыгодна. Пленные нужны для работы. И когда прознали, что среди заключённых есть советский хирург, решили устроить ему проверку.
Экзамен выглядел так: босого, голодного Синякова привели в лазарет и приказали сделать резекцию желудка. Наблюдали немецкие врачи во главе с доктором Кошелем, а также французские, английские и югославские медики из числа заключённых. Кто-то из немцев громко пошутил, что лучший русский врач не стоит немецкого санитара. У ассистентов от волнения дрожали руки.
А Синяков – босой, оборванный, еле держащийся на ногах – провёл операцию блестяще. Несколько часов точных, уверенных движений. Когда немцы ушли, оставшиеся врачи-заключённые встали и зааплодировали. Но доверия охраны этот экзамен не принёс. Синяков стал лагерным хирургом – и только.
Работал до двадцати часов в сутки, проводил по пять операций и больше пятидесяти перевязок за день. Лечил пневмонии, язвы, остеомиелиты. А свободы передвижения не имел. Был пленным – как все остальные.
Но вы думаете, что на этом можно было остановиться? Что человек, дававший клятву Гиппократа, станет различать пациентов по форме? Конечно нет. И вот однажды к нему привели маленького мальчика.
Ребёнок задыхался. Кость – а по другой версии, инородный предмет – застряла в трахее. Немецкие медики ничего не смогли сделать. Мальчик был сыном офицера лагерной охраны – по одним данным, гестаповца, по другим, эсэсовца. Синяков не стал спрашивать, чей это ребёнок. Он оперировал.
Мальчик пришёл в себя. Задышал. Заплакал. Мать – та самая ‘гордая чистокровная арийка’ – упала на колени перед истощённым русским пленным и поцеловала ему руку. После этого случая доверием к Синякову прониклась вся охрана лагеря. Ему разрешили свободно передвигаться по территории, бывать там, куда других пленных не пускали. Увеличили паёк.
К нему за помощью потянулись даже немцы из окрестных деревень. Кто-то мог бы просто радоваться привилегиям. Синяков поступил иначе. Дополнительный паёк он обменивал на хлеб и картошку – ими можно было накормить больше людей. А главное – он начал использовать своё новое положение для совершенно другой цели. Доктор решил выводить людей из лагеря. Живыми.
Помощника он нашёл почти случайно. Капрал Гельмут Чахер – немец-переводчик – до войны учился в Советском Союзе и был женат на русской женщине, Клавдии Осиповой. Он сочувствовал пленным. Они с Синяковым долго присматривались друг к другу, пока не поняли, что думают одинаково.
План был дерзкий и простой. Синяков готовил мазь на основе рыбьего жира – зловонную, отвратительную на вид. Раны, смазанные ею, выглядели так, будто человек гниёт заживо. На деле же больной шёл на поправку. Параллельно доктор учил пленных притворяться мёртвыми: задерживать дыхание, имитировать агонию, следить за направлением взгляда.
Когда ‘пациент’ был готов, Синяков констатировал смерть. Тело выносили в ров вместе с настоящими мертвецами. А ночью ‘труп’ оживал, забирал из тайника карту, компас и часы – их готовил Чахер – и уходил. По лагерю ходила фраза, от которой у обречённых людей впервые за месяцы появлялась надежда: ‘Русский доктор Синяков воскрешает из мёртвых!’
Так был спасён 18-летний москвич Илья Эренбург – тёзка знаменитого публициста. С такой фамилией и национальностью в лагере ему грозила верная гибель. Синяков спрятал документы парня, дал ему имя ‘Илья Белоусов’, укрывал в инфекционном бараке – туда немцы боялись заходить.
Когда фашисты всё-таки нашли его и отправили в каменный карьер, Синяков снова вытащил парня – ‘положил’ в инфекционное отделение, а затем по уже отработанной схеме ‘умертвил’ и вывез из лагеря. Эренбург закончил войну в Берлине в звании лейтенанта.
Так были спасены шестнадцать советских лётчиков, которых Синяков месяцами прятал среди раненых. К пленным лётчикам у фашистов было особое отношение – их ждала верная казнь. И так была спасена легендарная лётчица-штурмовик Анна Егорова.
Егорову сбили в августе 1944-го под Варшавой – после 277-го боевого вылета. В сводке Совинформбюро сообщили, что она представлена к званию Героя Советского Союза посмертно. А обгоревшая Анна была жива – и попала в Кюстрин. Немцы ждали, пока раны затянутся, чтобы устроить показательную казнь ‘русской летающей ведьме’. Но раны не заживали. Лётчице становилось ‘всё хуже’. Она ‘угасала’.
На самом деле Синяков смазывал её раны той самой мазью – снаружи ужас, внутри заживление. Делился с ней пайком. А Гельмут Чахер спрятал её ордена и партбилет в банке с ядом – немцы побоялись бы туда заглянуть. Егорова выжила. После освобождения лагеря прошла проверку СМЕРШа – десять ночей допросов. И в конечном итоге получила свою звезду Героя.
Но главный подвиг Синякова был впереди. В январе 1945 года советские войска подошли к Кюстрину. Немцы начали эвакуацию: тех, кто мог работать, погрузили в эшелоны, остальных погнали пешком через замёрзший Одер. А три тысячи больных и истощённых оставили в лагере. С ними – эсэсовцев.
Синяков понял, что это значит. Расстрел. Ему сказали: ‘Не бойтесь, доктор, вас не тронут’. Он взял переводчика – у того от страха тряслись щёки – и пошёл к эсэсовцам. Что именно он говорил, какие слова нашёл – этого не знает никто. Но произошло невероятное: немцы покинули лагерь без единого выстрела. Три тысячи человек остались живы. Вскоре в ворота вошли советские танки.
Синяков не остановился и после освобождения. Он организовал в лагере полевой госпиталь и за несколько суток прооперировал больше семидесяти раненых танкистов – тылы отстали от стремительно наступающей армии, и больше оперировать было некому. С медсанбатом он дошёл до Берлина. Расписался на Рейхстаге.
И – как рассказывали потом – зашёл в какой-то берлинский кабачок и выпил кружку пива. Он вспомнил, как однажды в лагере один пленный бросил охраннику в лицо: мы ещё выпьем пива в Берлине за нашу победу! Немец смеялся. Синяков не знал, что стало с тем смельчаком. И выпил за него.
А потом – Челябинск. Тихая работа заведующим хирургическим отделением медсанчасти тракторного завода. Шестнадцать лет молчания. Ни слова о лагере. Ни слова о подвиге. Почему молчал? Советская версия – был скромен. Но есть и другая правда: военный врач побывал в плену, сотрудничал с немцами – пусть и спасая людей. За куда меньшее отправляли в лагеря уже свои. Синяков понимал, к какому следователю мог бы попасть.
Всё изменилось в 1961 году, когда Анна Егорова рассказала о нём в очерке ‘Егорушка’ для ‘Литературной газеты’. О враче узнала вся страна. В Челябинск полетели письма от спасённых из разных уголков мира. Лётчики нашли его и приехали в гости – десять человек сразу. Обнимали, плакали, говорили ночь напролёт.
Илья Эренбург подписал ему фотографию: ‘На долгую вечную память самому любимому Георгию Фёдоровичу, заменившему для меня отца, брата и друга в самые тяжёлые кошмарные дни’. Лётчики пытались добиться для Синякова звания Героя Советского Союза. Но лагерное прошлое стояло стеной. Государство так и не наградило его.
Сам Георгий Фёдорович говорил: ‘Плен – это беда, несчастье. А разве за несчастье награждают? Моя награда – жизнь, возвращение домой, к семье, к работе, это письма от людей, которым я помог в час тяжкого горя’. Георгий Фёдорович Синяков ушёл из жизни 7 февраля 1978 года в Челябинске.
На здании больницы, где он проработал четверть века, установлена мемориальная доска. Это – всё, что осталось от официального признания.