Заводские цеха тракторного завода тонули в глухом, предвечернем мареве. Полумрак участка гидроаппаратуры нарушался лишь сизыми струйками дыма от электросварки, уходившими под самые стропила. Из дальнего угла, где высился циклопический сверлильный станок радиального типа, пахло застарелым мазутом, металлической стружкой и каким-то вечным, монументальным покоем.
Александра Сергеевна Пушкина восседала на перевернутом деревянном ящике, где раньше хранились тяжелые калибры. Из-под подола ее строгого суконного пальто виднелись крошечные ножки, обутые в ортопедические ботинки двадцать четвертого размера, которые сиротливо болтались в воздухе, не доставая до заплеванного стружкой пола добрые полметра.
Напротив нее, опершись на засаленный верстак, стоял сорокалетний токарь шестого разряда Епкомов, или просто Михалыч, – грузный, в прожженной робе, держащий в руке промасленный штангенциркуль. Он слушал ее, затаив дыхание. Масштаб филологического ума этой лилипутки, Народного учителя страны, парадоксальным образом подчинял себе всю индустриальную мощь цеха.
Александра Сергеевна была из тех железных филологов старой закалки, которые считали, что отсутствие среднего образования и неспособность правильно интерпретировать хотя бы сцену косьбы Левина из «Анны Карениной» – это личный позор каждого токаря шестого разряда, и никакие планы по валу этот позор не оправдывают.
Епкомов, к слову, ее до смерти боялся, несмотря на свои сто килограммов веса. Если бы вы увидели, как эта девяностосантиметровая женщина отчитывает гиганта-токаря за неправильное ударение, вы бы поняли весь масштаб ее авторитета.
– Вы только всмотритесь в этот панорамный холст, Михалыч, – выверенным, глубоким контральто произнесла Александра Сергеевна, указывая тонким пальцем в сторону тусклого цехового окна. – «В копны частые снопы сложены; от возов всю ночь скрыпит музыка…» Это же чистый Брейгель! Кольцов создает не просто текст, он воздвигает монумент русскому синкретизму, где человек и природа слиты в мистическом экстазе созидания. Как величественно эти скирды «широко сидят, подняв головы», словно древние удельные князья, охраняющие покой земли. Какое сакральное, библейское упоение трудом, где каждый крестьянин – сотворец Всевышнего, а пот на его челе – как капли святой воды. Это истинный гимн русскому космосу, Михалыч. Абсолютная гармония бытия, где земная грудь принимает благословение неба…
В этот момент на соседнем участке с оглушительным, утробным ревом рухнула связка стальных швеллеров, подняв тучу металлической пыли. Завыла сирена мостового крана.
Александра Сергеевна даже не вздрогнула. Ее лицо, секунду назад лучившееся благоговейным пиететом, мгновенно окаменело, превратившись в маску ледяного, хирургического цинизма. Глаза сузились в две щелки.
– Короче, Михалыч. Вся эта хваленая крестьянская утопия, которую мы вколачиваем в головы несчастных девятилеток в третьем классе, – это неприкрытый манифест клинического идиотизма и тотального отсутствия логики. Давай снимем этот сусальный блеск.
Она резко выпрямилась. Ее крошечное тело напряглось, излучая такую ментальную угрозу, что Епкомов инстинктивно подобрал живот.
– Посмотрим на технологический процесс этого «великого подвига». Кольцов пишет: «Чем свет по полю все разъехались – и пошли гулять друг за дружкою, горстью полною хлеб раскидывать». Слышишь это? «Гулять» они пошли! Это не посевная, Михалыч, это какой-то пьяный флешмоб. Они просто разбрасывают драгоценный семенной фонд веером в грязь. Но самый цимус дальше: «И давай пахать землю плугами, да кривой сохой перепахивать». Михалыч, у тебя шестой разряд, ответь мне: какая тут может быть норма высева, если они швыряют зерно веером «из горсти»? Ветер дунул – половина улетела в овраг, остальное легло кучами. А потом они это кривой сохой заделывают! Никакой равномерности заделки, глубина скачет, сорняки глушат всходы. Ручной труд каменного века, Михалыч!
Александра Сергеевна легко спрыгнула с ящика. Ее крошечный рост сейчас казался оптической иллюзией – ментально она высилась над стокилограммовым токарем, как гранитный обелиск.
– А теперь финал этого триллера. Кольцов умиляется: «От возов всю ночь скрыпит музыка». Перевожу с поэтического на производственный: логистика полностью парализована. Телеги не смазаны, оси горят, несчастные клячи дохнут от надрыва, крестьяне из-за тупого тайм-менеджмента работают в третью смену без сна и техники безопасности. У них там галлюцинации от недосыпа, телеги орут на всю губернию, а автор сидит на пригорке, поливается одеколоном и ловит эстетический кайф: «Ах, музыка! Ах, симфония!»
Она подошла к Епкомову вплотную и резко ткнула крошечным указательным пальцем в его засаленный рукав.
– И ради чего весь этот адский, неэффективный, садомазохистский перформанс? Смотрим последнюю строфу: «Но жарка свеча поселянина пред иконою Божьей матери». Все, Михалыч! Вот она, финальная точка рентабельности. Они угробили здоровье, уничтожили скот, закопали зерно через задницу, чтобы в итоге прийти к попу, отдать последние гроши за восковую свечку и молиться, чтобы в следующем году их бизнес-план опять не смыло нахрен «тучей черною». Это не поэзия урожая, Михалыч. Это хроника экзистенциального тупика, завернутая в метафоры. Дети в третьем классе рыдают над этим текстом, потому что подсознательно чувствуют: их предки занимались абсолютной, беспросветной херней.
Александра Сергеевна изящно развернулась, подхватила свой крошечный ридикюль и сухо бросила онемевшему токарю:
– Я отсюда слышу, Михалыч, что у тебя третий станок поет неправильно – свистит, как недорезанный. Пластину на резце иди меняй, романтик. И ради всего святого, никогда не читай Кольцова на трезвую голову.
Бонус: картинки с девушками
Подписывайтесь, уважаемые читатели. На нашем канале на Дзене вас ждут новые главы о приключениях циничной училки.