В главе 5 читайте про то, как мы эпохальный диск «Nevermind» среди пыли и микробов кочегарили.
Глава 6. Про то, как мы с Куртом Сиэтл трясли и что из этого вышло
(Размышления о бремени славы, характере Курта Кобейна и трагическом финале группы).
Ей-богу, товарищи, если бы мне в моей захолустной молодости кто-нибудь сказал, во что выльется мое знакомство с товарищем Кобейном, я бы, наверное, со страху ушел в управдомы. Потому как жизнь в группе «Нирвана» — это был не просто творческий процесс, а сплошной сумасшедший дом с элементами стихийного бедствия.
Помню, прилетел я в этот ихний город Сиэтл. Дождище хлещет — мое почтение, прямо как из ведра, и так каждый день. Мрачность в воздухе разлита невероятная. Поселили меня к Курту в его конуру. Граждане, это была не комната музыканта, а какой-то склад утильсырья. Повсюду валяются сломанные куклы, кассеты, окурки и пустые банки из-под дешевых бобов. Курт человек был экономный до крайности, но не от хорошей жизни, а по причине полного отсутствия финансов. Питались мы, прямо скажу, как беспризорники в Поволжье. Покупали на три доллара пачку быстрорастворимых макарон и тянули ее три дня. Я от такой диеты даже похудел в талии и стал походить на приличного эстрадного артиста.
Репетировали мы в сарае. Холодина там стояла собачья. Пальцы отмерзали так, что по струнам не попадаешь. Но Курт сидит в своем рваном свитере, из носа пар идет, а он наяривает на гитаре так, что штукатурка с потолка сыплется. Упрямый был парень, слов нет. Посмотришь на него — чахлый, бледный, ростом недорос, а как запел в микрофон — святые угодники! Голос такой, будто у него внутри небольшая доменная печь работает. Меня аж к барабанам пригвоздило. Я понял: этот волосатый пролетарий далеко пойдет.
И вот, товарищи, записали мы пластинку Nevermind. Записали и сели дальше бобы доедать. И вдруг — трах-бабах! Началось черт знает что. По телевизору нас крутят каждые пять минут, пластинки из магазинов метут, как дефицитную колбасу, а продюсеры в конторах от счастья сознание теряют. Нас, простых парней из подвала, моментально объявили «голосом поколения».
Тут-то и начался самый главный пердимонокль. Оказалось, что мировая слава Курту абсолютно без надобности. Она его раздражала, как комары на болоте. Приезжаем мы, к примеру, на телестудию. Режиссер, такой напомаженный буржуй, бегает вокруг нас и кричит: «Вы должны улыбаться в камеру! Вы должны изображать молодежный задор!» Курт посмотрел на него, как на вошь, вытащил изо рта жевательную резинку и залепил ею объектив дорогущей камеры. Режиссер чуть чувств не лишился, а Крист Новоселич стоит сзади и басом хохочет на весь павильон.
Деньги на нас посыпались, как из рваного мешка. Но счастья это никому не принесло, особенно Курту. Помню, сидим мы с ним в роскошном парижском отеле. Вокруг — хрусталь, официанты во фраках, а Курт сидит на полу, ковыряет пальцем дорогущий паркет и говорит: «Дэйв, скажи мне, зачем всё это? Раньше мы играли для тридцати человек в клубе, и это был рок-н-ролл. А теперь эти сытые граждане в пиджаках смотрят на нас, как на зверей в зоопарке. Они же ни черта не понимают в нашей боли». И лицо у него в этот момент было такое грустное, товарищи, что мне самому захотелось этот парижский хрусталь об стену расшибить.
Он был слишком хрупкий для этого безумного мира капиталистического шоу-бизнеса. Все эти миллионы, стадионы и фанаты, которые за нами по пятам ходили, просто раздавили его, как тяжелый грузовик пустую жестянку. Когда его не стало, у меня внутри будто огромную черную дыру прорубили. Я ведь тогда вообще на барабанах играть не мог — палочки в руки беру, а перед глазами Курт в своем дурацком свитере стоит и улыбается своей чистой, детской улыбкой.
Вот вам и вся история, граждане. Слава — она ведь как водка: одного бодрит, а другого в канаву валит. Мы с Куртом Сиэтл-то растресли, весь мир на уши поставили, а человека не уберегли. Об этом я до сих пор плачу, когда никто не видит.
В следующей главе вы узнаете, как я в собственном гараже очаг культуры возводил и чуть под суд за это не угодил. Граждане, проект Foo Fighters зарождался в дичайших условиях! Я обклеил стены коробками из под яиц ради акустики, а соседи, извиняюсь, накатали телегу властям за грохот. Чуть на нары не сел за искусство.