— Смеситель я вычеркну, — сказал Виктор и вычеркнул. У него в телефоне список, он его в заметках лет восемь уже ведёт.
Нина как раз чайник ставила.
— Почему вычеркнешь?
— Ну ты же сама решила менять. Старый капал, так он год капал. Ты решила — ты и поставила.
— Он не капал, он тёк. У соседей снизу пятно на потолке.
— Ниночка. — Виктор говорил спокойно. Он всегда спокойно говорил, за десять лет она ни разу не слышала, чтоб он голос повысил. — Я не спорю, что менять надо было. Я про то, кто решение принял. Ты мастеру позвонила, не посоветовавшись. Я бы сам на выходных поменял. Бесплатно.
— Ты три месяца собирался.
— Ну вот и надо было ещё подождать.
Он в список посмотрел и дальше пошёл. Коммуналка, четыре двести с каждого — тут вопросов нет. Интернет пополам. Закупка в начале месяца, он ей чек в телефоне показал: восемь шестьсот, значит, четыре триста.
— И лекарства, — сказала Нина. — Полторы тысячи.
— Какие лекарства?
— Ты весь март кашлял. Я тебе сироп брала, таблетки, спрей в горло.
Виктор голову поднял.
— Так это моё здоровье. Личное.
— Как личное.
— Ну а чьё. Личное же мы не делим. Ты вон себе крем покупаешь, я половину не прошу.
Нина у плиты стояла. Чайник зашумел.
— Крем четыреста рублей.
— Дело не в сумме, дело в принципе. Личное есть личное. Я за твой крем не плачу, ты за мой сироп не плати. Так честно.
И тут она рот открыла, чтоб объяснить, — и закрыла. Потому что объяснять пришлось бы, что она эти таблетки брала не оттого, что ей захотелось, а оттого, что он кашлял, а она после смены в своей же аптеке, где всё под рукой, взяла и купила. Ей проще было взять, чем ему сказать: сходи купи. Она за десять лет привыкла, что проще взять.
— Ладно, — сказала. — Не надо за лекарства.
— Вот и хорошо. — Виктор итог подбил. — С меня восемь пятьсот. Скинуть?
— Скинь.
Скинул. Он всегда сразу скидывал, никогда не тянул, ни рубля за десять лет не задержал. В этом смысле к нему вообще никаких претензий.
Раздельный бюджет придумала Нина.
Она это первое время даже с гордостью вспоминала. Когда они сходились, ей было тридцать девять, а за спиной пятнадцать лет с Сашей, который брал из общего кошелька и уходил на три дня. Она тогда Виктору так и сказала: давай, у каждого своё, общее пополам, никто ни у кого не спрашивает и никто не отчитывается. Виктор сразу согласился, даже обрадовался. Она подумала — потому что взрослый мужик. Что у него своя история, узнала уже потом.
Года три было хорошо. Правда хорошо. У неё первый раз в жизни завелись деньги, которые никто не мог взять. Она себе пылесос купила, о каком мечтала, и никому не объясняла зачем.
Ей нравилось даже, как это звучит. Подруги на работе жаловались — я ему говорю, а он говорит, а куда ты дела, а он мне отчёт устраивает. А Нина стояла и молчала со своим правильным устройством жизни. У неё-то отчётов не было.
А потом как-то незаметно поехало.
И заметила она не сразу и вообще не то. Она из-за кофе заметила.
В субботу разбирала пакеты и увидела у него на полке в кухонном шкафу пачку кофе. Зерновой, в чёрной такой упаковке. Хороший кофе, дорогой, она его в магазине видела, семьсот с чем-то. Сперва подумала — надо же, купил, приятно. А потом дошло, что кофе-то стоит отдельно, на его полке. А в общей банке — обычный молотый, который в закупку берут.
Она даже не рассердилась. Смешно стало и обидно как-то мелко, по-детски.
Вечером спросила.
— Вить, а кофе чего отдельно?
— А. — Он и не смутился. — Я себе такой беру. Он подороже, я не хочу тебя нагружать. Ты ж обычный пьёшь.
— Я обычный пью, потому что в банке обычный.
— Ну хочешь, тебе тоже возьму. — Плечами пожал. — Только тогда пополам.
Нина зачерпнула из общей банки обычного, насыпала себе и подумала: ну и хорошо. Ну и не надо.
А ночью лежала и думала про этот кофе. Не про то, что он ей не наливает, — налил бы, если попросить. А про то, что он его специально отдельно поставил. Сидел и думал: вот это моё, а вот это общее. Он посчитал.
И она тогда тоже считать начала.
Сперва не всерьёз. В понедельник купила порошок, кондиционер и средство для посуды, чек пробила и открыла заметки: порошок и прочее — 1340. Просто посмотреть.
Во вторник: лампочки в коридор — 380.
В среду: батарейки в пульт, губки, мусорные пакеты — 610.
В четверг из химчистки позвонили, куртка его готова. Она забрала, ей по дороге. Записала: химчистка — 900.
В пятницу счёт за домофон, триста двадцать рублей, она заплатила и даже говорить не стала. Триста двадцать рублей же.
В воскресенье открыла список и посмотрела, сколько за неделю вышло.
Три двести пятьдесят.
За неделю. И это без продуктов. Продукты отдельно, закупку они честно пополам. А то, что она докупала между — молоко кончилось, хлеб, яйца, сметана к ужину, — это вообще нигде не считалось. Прикинула: ещё тысячи полторы в неделю.
Посидела с телефоном, посчитала на месяц. Вышло, что она сверх всякого «пополам» тысяч восемнадцать в месяц в дом кладёт. При зарплате пятьдесят одна.
Виктор в комнате кино смотрел.
Она пошла и сказала:
— Вить. Я посчитала тут.
— Что посчитала?
— Сколько я в месяц докупаю. Порошки, лампочки, домофон, продукты между закупками. Тысяч восемнадцать.
Виктор кино на паузу поставил. Он всегда на паузу ставил, когда с ним заговаривали, это даже приятно было.
— Так а зачем ты столько покупаешь?
— Как зачем. Порошок кончился.
— Ну так скажи мне, я куплю.
— Вить, я говорю. Я сто раз говорю. Ты говоришь «ага» и не покупаешь.
— Значит, напомнить надо. — Руками развёл, спокойно, без злости. — Ниночка, ну я же не телепат. Ты сама идёшь и покупаешь — я откуда знаю, что там кончилось.
— То есть я неправильно покупаю.
— Я не говорю неправильно. Я говорю, ты сама так решила. — Подумал. — Ну давай так. Скидывай мне чеки, я половину возвращать буду. Только чеки реально, а не на словах.
И это было даже справедливо. Она аж растерялась, потому что справедливо же.
Стала скидывать чеки. Первую неделю возвращал. Потом на один чек написал: «а это зачем, у нас же есть» — это про вторую швабру, старая развалилась. Потом на чек с продуктами: «я сметану не ем». Потом стал отвечать не в тот же день, а через два, и половину переводил не полностью, а вниз округлял. И Нина в какой-то момент поняла, что стоит в аптеке между сменой и обедом и переписывается с мужем про сметану.
Она перестала скидывать чеки. Просто перестала.
В марте она слегла на четыре дня. Простуда обычная, температура под тридцать восемь, ничего страшного, но с постели не встать.
Виктор был хороший. Он правда был хороший эти четыре дня: приносил чай, спрашивал, как она, один раз сходил в магазин и купил всё по списку, который она ему написала. Он всё делал, если сказать конкретно.
На третий день она лежала и слышала, как он на кухне что-то ищет. Гремел ящиками, потом холодильником, потом опять ящиками.
— Нин, — крикнул он из кухни. — А где эта, как её. Чем сковородку тереть.
— В шкафу под мойкой.
— А там нету.
— Есть. Слева.
Пауза.
— Нету.
Она встала, дошла до кухни. Взяла из шкафа под мойкой упаковку губок, вскрыла, дала ему одну.
— Ага, — сказал Виктор довольно. — А то я думал, кончилось.
И она вернулась в постель и лежала, и почему-то у неё в голове крутилось не про губки, а про то, что за десять лет он ни разу не знал, где что лежит. Не потому что тупой, он не тупой, он на работе наладчик, у него станки. А потому что ему незачем было знать. Оно всегда просто было.
В апреле Катя приехала.
На два часа, коробки свои забрать, они у Нины в шкафу с самого её переезда стояли. Носилась по квартире, про работу что-то говорила, про то, что они с Пашей, может, студию возьмут, и всё время в телефон смотрела.
За чаем Виктор ей рассказывал, как они живут. Он про это любил рассказывать, у него это вроде принципа было, которым он гордился.
— …у нас всё просто. Общее пополам, личное каждый сам. Никаких претензий, никаких «ты себе купил, а мне нет». Идеальная система, Кать, тебе тоже советую.
— Прикольно, — сказала Катя, от телефона не отрываясь. — А еду тоже пополам?
— Продукты пополам, конечно.
— Не, я про еду. Готовку. — Катя голову подняла. — Мам, ты же всё готовишь.
Нина ответить не успела.
— Ну готовка — это не расходы, — сказал Виктор. — Это же не деньги.
— А чего это? — Катя правда не поняла, она из любопытства спросила, а не заступиться.
— Ну это... — Виктор слово поискал. — Быт. Она и для себя готовит тоже. Не будет же она себе отдельно.
— А, ну да, — согласилась Катя. — Логично. Мам, тут моя синяя куртка не завалялась?
И убежала в комнату. И всё, кончился разговор.
А Нина осталась сидеть с этой фразой. «Она и для себя готовит тоже».
Весь вечер её потом крутила. Потому что формально-то он прав: она правда ела то, что готовила. И стирала в том числе своё. И полы мыла в том числе там, где сама ходит. Всё логично. А от этой логики почему-то хотелось сесть на пол.
А в конце апреля она пошла к зубному и не пошла.
То есть дошла до кабинета, посидела в очереди, ей всё посмотрели и сказали: тут коронка нужна, тут пломба, вот сюда бы имплант, но можно и мост. Посчитали. Вышло восемьдесят с чем-то тысяч, если не торопиться и делать по частям.
Она копила на это с осени. Откладывала с каждой зарплаты по пять, по семь, как получалось. Должно было к маю набраться тысяч сорок пять, это половина, а половину она собиралась добрать летом.
Она открыла приложение в коридоре поликлиники и посмотрела, сколько у неё на накопительном.
Одиннадцать тысяч.
Она стояла и не могла понять, куда делись тридцать четыре. Потом села на банкетку и пошла по переводам назад. Ничего криминального там не было. Из накопительного она забирала сама, по чуть-чуть, когда до зарплаты не хватало. Полторы. Три. Две с половиной. Восемь — это когда стиральную машину чинили, мастер попросил наличными, а у неё на карте не было. Пять — не помнила уже.
Не хватало ей до зарплаты потому, что зарплата уходила на дом. А что уходило на дом, она уже знала: восемнадцать тысяч в месяц сверх всякого пополам.
Она записалась на пломбу, самую простую, за четыре тысячи. Коронку отложила.
Виктору не сказала ничего. Не потому что скрывала. А потому что представила себе этот разговор: она говорит про зубы, он говорит — ну так надо было откладывать, Нин. И он будет прав.
Ещё они в апреле ходили в кафе. У неё был день рождения, сорок девять, не круглая, отмечать не хотелось, но Виктор сказал: пойдём посидим.
Посидели хорошо. Он подарил ей набор кастрюль, дорогой, она давно хотела, и она правда обрадовалась.
А когда принесли счёт, он его взял, посмотрел и сказал:
— Так, ну ты салат брала и рыбу, я борщ и мясо. Твоё выходит тысяча девятьсот.
И перевёл официанту свою часть, а она свою.
Она потом ехала домой с кастрюлями на коленях и никак не могла сложить в голове эти две вещи: подарок за одиннадцать тысяч и счёт пополам в её день рождения. Обе вещи были в его системе абсолютно правильные. Подарок — личное дело, дарит от души. Обед — общий расход, делится. Не подкопаешься.
Про первый брак Виктор рассказал ей на майских.
Никуда не поехали, дома сидели, он табуретку чинил, она крупу перебирала. И как-то само зашло.
— Ты пойми. — Он от табуретки головы не поднимал. — Я с Леной десять лет прожил. Всю зарплату в дом нёс, всю, до копейки. Она распоряжалась. Я в сорок лет в ботинках ходил, которые мне мать купила. Себе попросить стеснялся. А потом выяснилось, что у неё долги, микрозаймы, она их из наших денег гасила и мне не говорила. Я эти долги четыре года потом закрывал. Один.
Нина слушала.
— И я себе тогда сказал: всё. Общий кошелёк больше не открываю. Никогда. — Ножку покрутил, проверил. — Ты не думай, я не про тебя. Я знаю, что ты не такая. Но я так больше не могу, у меня внутри всё сжимается, когда слышу «дай денег».
— Я у тебя денег не прошу, — сказала Нина.
— Знаю. — И посмотрел на неё с настоящей благодарностью. — За это я тебя и ценю.
Вот это «за это я тебя и ценю» она потом чаще всего и вспоминала.
В конце мая он подошёл к ней с телефоном.
— Нин, я подумал. Слушай, надо систему пересмотреть.
— Какую систему?
— Ну нашу. — Сел напротив. — Смотри. Я зарабатываю девяносто, ты пятьдесят одну. А делим всё пополам. И получается, что для меня половина — это одна доля, а для тебя почти всё. Тебе тяжелее.
Нина голову подняла. Она не поверила, честное слово. Подумала: неужели.
— И что ты предлагаешь?
— Ну я подумал, может, тебе больше зарабатывать надо? — Виктор сказал это очень доброжелательно. — Нин, ты ж в аптеке десять лет на одном месте сидишь. Могла бы в заведующие пойти или в сеть покрупнее. Тебе тридцать тысяч добавить — и всё выровняется.
Нина молчала.
— И ещё вот что. — Он в телефон смотрел. — Я за год посчитал. Я в дом больше вкладываю. Даже без того, что ты по мелочи докупаешь. Ипотека, крупные закупки, я в прошлом году холодильник брал, ремонт в ванной на две трети оплачивал. То есть вклад-то по факту неравный. А раз неравный, наверное, честно, чтоб и доли другие были. Ну например, ты коммуналку целиком берёшь, а я ипотеку. Так по вкладу выйдет.
— По вкладу, — повторила Нина.
— Ну да. Кто больше вкладывает, тот больше и решает. Логично же.
— А я сколько вкладываю?
Виктор задумался. Честно задумался, он не издевался.
— Ну по деньгам меньше. Это же не обидно, Нин. Это арифметика.
— А кроме денег?
— В смысле?
— Ну вот кроме денег. Я в этом доме вкладываю что-нибудь?
Он смотрел на неё и вопроса не понимал. Правда не понимал. Поискал ответ, как ключи по карманам ищут, и не нашёл.
— Ну ты... ну быт же. Ну это само собой.
— Само собой, — сказала Нина.
— Ниночка, ты обиделась, что ли? — Он даже подсел ближе. — Ну ты чего. Я ж не в упрёк. Я просто хочу по-честному. Ты, между прочим, сама эту систему придумала.
— Придумала, — согласилась Нина.
Она сидела и думала не про несправедливость даже. Она думала, что он абсолютно, стопроцентно искренний. Что у него в голове таблица, и в этой таблице напротив неё одна цифра — пятьдесят одна тысяча. А всего остального в таблице просто нет. Не то что оно там маленькое — его там вообще нет. Как строчки, которую завести забыли.
И тогда она сказала:
— Хорошо. Давай по-честному.
— Вот и умница, — обрадовался Виктор. — Я знал, что ты поймёшь.
— Только по-честному до конца, — сказала Нина. — Раздельно так раздельно.
— Ну конечно раздельно.
На другой день она после смены зашла в магазин и купила продуктов. Только себе. Творог, помидоры, хлеб, сыр, куриное филе, йогурты. В холодильнике разложила на нижнюю полку, с левого края.
Приготовила ужин на одного. Поела. Посуду за собой помыла.
Виктор пришёл в восемь, полез в холодильник.
— А ужина чего нет?
— Я поела уже.
— А мне?
— Вить, я себе готовила. — Она сказала это без всякого нажима, спокойно, как он сам всегда говорил. — Ты же сам сказал: готовка — не расходы. Значит, и не общее. Значит, каждый себе.
Он с открытым холодильником постоял.
— Нин, ты что, мстишь сейчас?
— Нет. Я по системе живу. — Она руки вытерла. — Мы договорились: раздельно. Личное — личное. Еда, которую я на свои купила и своими руками приготовила, — это моё личное. Хочешь — покупай своё и готовь, я не против. Кастрюли общие, они по чеку пополам куплены.
Виктор холодильник закрыл.
— Ерунда какая-то.
— Почему ерунда. Это твоя система. — Нина села на табуретку, на ту самую, починенную. — Я, кстати, ещё стирку разделила. Твоё бельё в корзине лежит, я его больше не трогаю. Машинка общая, порошок я себе отдельный купила, вон стоит. А твой кончился, ты не заметил, наверное.
— Я порошок никогда не покупал.
— Знаю, — сказала Нина. — Десять лет.
Он стоял посреди кухни, здоровый мужик, пятьдесят два года, и не мог найти, что сказать. И вот тут она увидела, что он первый раз за всё время растерялся по-настоящему. Возразить-то нечем: она ни слова против его правила не сказала. Она его же словами и сказала.
— Нин, ну это же... — попытался он. — Ну мы же семья.
— Семья, — согласилась Нина. — С раздельным бюджетом. Ты сам говорил: идеальная система.
Дальше было четыре дня, про которые она потом не любила вспоминать.
Он два дня держался. Ел покупные пельмени, жарил себе яичницу, один раз что-то сжёг, и на кухне стоял запах. На третий день спросил, где у неё соль, — соль стояла там, где стояла всегда, на верхней полке справа. На четвёртый пришёл и сел напротив.
— Нин, ну давай нормально поговорим.
— Давай.
— Ты хочешь, чтобы я тебе за готовку платил, что ли? — Он спросил это без насмешки, он правда пытался понять. — Ну сколько? Скажи сумму, я заплачу.
И она поняла, что он опять не про то. Что он готов заплатить, лишь бы это как-то вписалось в таблицу. Что единственный язык, на котором он умеет, — это язык сумм, а всё остальное для него не существует, и объяснить это ему она не сможет, сколько ни объясняй.
— Не надо мне платить, — сказала она.
— А чего тогда надо?
— Ничего, Вить. Живём по системе.
Он посидел, покивал, встал и ушёл в комнату включать кино.
Она встала, взяла с общей полки его пачку кофе и переставила к нему, вниз. Свою банку молотого убрала к себе, наверх. Дверцу прикрыла.
Потом вытащила из машинки свою стирку, взяла таз и пошла в ванную развешивать.
Одну свою.