Дед Никодим жил на отшибе. Дом его стоял у самого леса — старый, почерневший, но ещё крепкий: дед сам когда-то рубил его, сам конопатил, сам крышу перекрывал. Теперь, правда, крыша снова текла, а перекрывать было уже невмочь — годы не те. Восемьдесят один стукнуло. Суставы скрипели хуже половиц, спина не разгибалась до конца, и единственное, что оставалось, — сидеть на завалинке, щуриться на солнце и вспоминать.
Вспоминать ему было что.
Всю жизнь Никодим Петрович проработал в лесу. Лесником, потом объездчиком, потом просто — при лесе. Знал тайгу как свои пять пальцев. Каждую тропку. Каждый ручей. Каждую сосну на взгорке. И был у него секрет. Тайна. Клад.
Откуда взялся клад — история тёмная. Одни говорили: раскулаченные спрятали, когда их увозили. Другие — что с войны ещё, с Гражданской, когда здесь шли бои и люди прятали добро в землю. Третьи шептались: Никодим сам нашёл — на золотом прииске, что когда-то был в верховьях реки, и припрятал до лучших времён. А времена всё не наступали.
Правду знал только дед. И молчал.
Молчал десять лет. Двадцать. Тридцать. Но однажды — это было лет двадцать назад, на каком-то деревенском застолье — выпил лишнего и проговорился. Не сказал где. Не сказал что. Но сказал: есть. И всё. С того дня деревня загудела как улей.
У Никодима было двое внуков — Сергей и Николай. Двоюродные братья, сыновья двух его сыновей, которые давно уже лежали на погосте (один спился, второй замёрз пьяный по дороге из райцентра). Внуки жили здесь же, в деревне. Свои дома, свои хозяйства. Сергей — крепкий мужик, лет тридцати семи, с круглым лицом и быстрыми карими глазами. Работал на пилораме. Николай — на два года младше, жилистый, нервный, вечно в долгах и вечно с прожектами: то ферму хотел открыть, то пчёл разводить, то на вахту податься. Но ничего не выходило — то ли ума не хватало, то ли терпения.
И вот, когда по деревне пополз слух про клад, внуки вдруг вспомнили про деда.
Раньше — что? Раньше забегали раз в месяц. Сергей — картошки мешок занесёт, и всё. Николай — и того реже. А тут — как подменили. Сергей стал каждую субботу приезжать — дров наколет, забор подлатает, баню истопит. Николай — каждое воскресенье: пирогов от жены привезёт, молока, творогу. Сидят, чай пьют. Разговоры разговаривают.
— Дед, а как ты вообще жил-то? Трудно, наверно? Без бабушки-то?
— Трудно, — кивал Никодим. — Но ничего. Привык.
— А что, дед, может, того… помочь чем? Ты скажи. Мы ж родные. Мы ж не чужие.
Дед смотрел на них своими выцветшими серыми глазами — и молчал. Улыбался в усы. Он всё понимал. Он, может, и стар был, но умом не тронулся. Видел: не за ним они ухаживают — за его тайной. Не деда любят — клад его любят. И от этого было ему горько. Но виду не подавал.
Жёны их тоже подключились. Лена, Сергеева жена, — дородная баба с громким голосом — приносила соленья в банках, огурчики, грибочки. «Дедушка, вы только скажите, если что надо. Мы для вас — всё». Галя, Николаева, — та помоложе, потише, но тоже старалась: то платок новый свяжет, то варежки, то носки. «Носите, дедушка, на здоровье».
И всё это — с оглядкой. С намёком. С ожиданием.
Дед принимал дары. Благодарил. Но тайны не открывал.
Шло время. Год за годом. Дед старел, а внуки всё ходили вокруг него кругами. Уже и дети их подросли — правнуки Никодимовы. Уже и терпение у внуков стало иссякать. Особенно у Николая.
— Дед, ну сколько можно? — не выдержал он однажды. — Ты пойми: мы ж не себе. Мы ж для семьи. У меня кредиты. У Сергея — дом разваливается. Ты помог бы. Сказал бы — где.
Никодим сидел на завалинке, щурился на закат и молчал.
— Дед!
— А что — дед? — отозвался Никодим негромко. — Ты, Коля, мне скажи: ты ко мне десять лет ходишь. Зачем?
— Как зачем? Ты ж родной. Ты ж дед.
— Родной, — повторил Никодим. — Это хорошо. Это правильно. А скажи: если б не было никакого клада — ходил бы?
Николай осёкся. Покраснел. Засопел.
— Ну… ты чего такое говоришь-то…
— То-то, — сказал дед и замолчал.
А ночью — не спал. Лежал, смотрел в потолок и думал. Горькие думы были. Обидные. Всю жизнь прожил честно — а теперь родные внуки смотрят на него как на мешок с деньгами. Как на лотерейный билет. Как на кошелёк, который пора бы уже открыть.
И тогда он решил.
В ту ночь — глухую, осеннюю, под утро — Никодим поднялся. Тихо, чтобы никто не услышал. Оделся: телогрейку, ватные штаны, валенки, шапку-ушанку. Взял лопату. И вышел во двор.
Луна светила ярко. Тропинка в лес серебрилась в темноте. Дед шёл медленно — ноги болели, одышка мучила, но дело было важное, может, самое важное в его оставшейся жизни.
Он шёл долго — с час, не меньше. Туда, куда не ходят ни грибники, ни охотники. В бурелом. К старому выворотню, возле которого — он помнил — растёт кривая сосна, расщеплённая молнией ещё в позапрошлом году. Ориентир. Верный. Только он один знал.
Дед остановился. Отдышался. Огляделся. И стал копать.
Земля была мёрзлая — уже под утро прихватывало. Копалось тяжело. Но дед упорно бил и бил лопатой в землю. Яма становилась всё глубже. Потом он вытащил из-за пазухи небольшой свёрток — холщовый, промасленный, перевязанный бечёвкой. Подержал в руках. Взвесил. И опустил на дно ямы.
Засыпал. Утрамбовал. Сверху набросал веток, листвы, мха. Так, что и не догадаешься.
Потом пошёл обратно. К старому месту — туда, где клад лежал раньше, под большой елью у Чёрного ручья. Выкопал яму — пустую. Оставил. Чтобы видели: здесь было. Здесь копали.
И ушёл домой — на рассвете, уставший, но с лёгким сердцем.
А через три дня созвал гостей.
Послал Сергея за Николаем. Сказал: «Приходите оба. С жёнами. Важное скажу».
Те примчались через час. Сидели за столом — напряжённые, взволнованные. Ждали. Неужели созрел? Неужели скажет?
Дед вышел. Сел. Оглядел всех.
— Ну что, — сказал он. — Дождались. Хотите про клад знать?
Тишина в горнице повисла — хоть ножом режь.
— Хотим, — выдохнул Николай.
— А клада больше нет, — сказал Никодим.
Все замерли.
— Как это — нет? — Сергей аж привстал. — Ты ж говорил…
— Был, — кивнул дед. — Был клад. Десять лет лежал у Чёрного ручья, под большой елью. А три дня назад я его выкопал. И закопал в другом месте. В таком, что никто не найдёт. А где — не скажу.
Внуки переглянулись. У Николая лицо пошло красными пятнами.
— Дед, ты… ты зачем?
— А затем, — спокойно ответил Никодим, — что вы десять лет ко мне ходили. Пироги носили. Баню топили. Дрова кололи. И всё — мимо. Не ради меня. Ради клада. А я хотел, чтобы ради меня. Чтобы просто так. По-родственному. По-человечески. Но не вышло.
Он помолчал. Внуки сидели белые как полотно. Жёны — ни живы ни мёртвы.
— Так что теперь — кто найдёт, того и будет, — закончил Никодим. — Ищите. Копайте. Может, повезёт. А я вам не помощник.
И вышел во двор.
Что тут началось!
Сергей кинулся к Чёрному ручью в тот же день. Нашёл яму под елью — пустую. Рядом — следы дедовых валенок. Всё сходится: здесь был клад. Но где теперь?
Николай подключился на следующий день. Ходили по лесу с лопатами — вдвоём. Потом — с соседями. Потом — всей деревней.
Весть разнеслась быстро. Как лесной пожар. В каждом доме только и говорили: «Никодим клад перепрятал. Сказал: кто найдёт — того и будет. А где — не говорит». И люди бросили дела. Мужики после работы — в лес, с лопатами. Бабы — и те ходили, высматривали: может, где земля свежая, может, где примято что. Пацаны босоногие шарились по буеракам — в надежде на чудо.
Копали у ручья. Копали в буреломе. Копали на взгорках и в оврагах. Перекопали старые делянки, заброшенные землянки, русла пересохших ручьёв. Лес вокруг деревни стал похож на минное поле — везде ямы, ямы, ямы.
Дед сидел на завалинке и смотрел. Усмехался в бороду. Он знал: не найдут. Потому что кривая сосна, расщеплённая молнией, растёт в таком месте, куда никто не ходит. Потому что бурелом тот — гиблый, непролазный. Потому что клад спрятан у него в голове — и только там.
Внуки, конечно, пытались ещё. Упрашивали. Даже на колени вставали — Николай однажды.
— Дед, ну прости. Ну виноваты. Ну осознали. Ну скажи. Христом-богом молю.
— Богом не божись, — отрезал Никодим. — Бог не велит божиться. А клад — он теперь ничей. Общий. Кто первый найдёт — того и будет. У тебя ноги молодые. Ищи.
Николай плюнул с досады и ушёл. Больше не приходил.
Сергей ещё пытался — какое-то время. Но и он сдался. Понял: дед не скажет. Этот — не скажет. Никодим Петрович — кремень. Если решил — всё. Как отрезало.
А дед жил.
Прошёл ещё год. Второй. Третий. Никодиму стукнуло восемьдесят четыре. Силы таяли. Он уже не выходил на завалинку — лежал на печи, смотрел в окно. Сергей и Николай почти не показывались. Обиделись. А может, стыдно было. А может, просто поняли: не будет им клада. Никогда.
Заходила только соседка, баба Маша, — приносила суп, меняла воду. Добрая душа. Не из корысти — из жалости. Дед это понимал и был ей благодарен.
Однажды утром — это было в октябре, в тихий ясный день — Никодим позвал бабу Машу.
— Маш, — сказал он слабым голосом. — Ты вот что. Помираю я.
— Да что ты, Петрович, — замахала она руками. — Ещё поживёшь.
— Не, — улыбнулся он. — Чую. И ты не бойся. Ты меня по-человечески похорони. А за труды — там, в сенях, под половицей, заначка лежит. Не клад, конечно. Но на похороны хватит. И тебе останется.
Баба Маша заплакала.
— А клад? — спросила она вдруг. — Никодим Петрович, а клад-то где?
Дед посмотрел на неё долгим взглядом. Вздохнул.
— А клад, Маша, — сказал он, — пусть лежит. Пусть земля его хранит. Может, через сто лет кто найдёт. Может, через двести. А может — никогда. Это уж как Бог решит.
— А сказать-то можешь? Хоть кому? Хоть напоследок? — она всё не унималась. — Внукам-то? Они ж родные.
— Родные, — повторил дед. — Родные — это те, кто рядом, когда ничего не надо. Когда ни клада, ни денег. А эти… эти не родные. Эти — так. Мимо проходили.
И замолчал.
А к вечеру умер. Тихо. Во сне. С лёгкой улыбкой на губах.
Хоронили его всей деревней. Пришли и Сергей, и Николай. Стояли у гроба — лица скорбные, смиренные. Может, и вправду что-то поняли. А может, нет. Кто их разберёт.
Клад не нашли до сих пор.
Говорят, иногда кто-то из деревенских берёт лопату и идёт в лес. Туда, где бурелом. Где кривая сосна, расщеплённая молнией. Роется в земле, ищет. Но лес молчит. Земля молчит. И дед молчит — с того света.
А может, и нет никакого клада. Может, придумал Никодим Петрович всё — от начала до конца. От скуки. От обиды. От горькой стариковской мудрости, которая знает: ничто так не проявляет человека, как ожидание наследства. И ничто так не разоблачает, как клад, которого нет. Или есть. Но спрятан так, что никому не достать. Ни жадному. Ни хитрому. Ни даже самому умному. Потому что правду знал только один человек на земле. И он унёс её с собой — вместе с улыбкой, тихой и чуть печальной, как осенний лес, в котором навсегда затерялась чья-то тайна.