Римма стояла в прихожей и смотрела на ботинки. Они стояли не на прорезиненном коврике, специально купленном для грязной обуви, а прямо на дубовом паркете, который ее отец, покойный Лев Борисович, циклевал собственными руками еще в 89-м.
Грязная лужа медленно расползалась. Римма вздохнула. Тихо, чтобы не услышали в глубине квартиры, но пытаясь подавить поднимающуюся волну раздражения.
Ей 52 года, она начальник смены на крупном кондитерском производстве. У нее в подчинении 30 человек, два конвейера и вечный дефицит тары. Она умеет орать так, что грузчики трезвеют, а технологи начинают бегать быстрее.
Но дома она превращалась в какую-то ватную куклу. Из кухни доносился запах. Не уютный аромат борща или выпечки, а едкий, тяжелый дух дешевого табака и пережаренного мяса.
— Римма, ты? — голос мужа звучал сыто и лениво. — А мы тут с Витьком футбол смотрим. Захвати пивка, а? В холодильнике кончилось.
Римма сняла туфли, аккуратно поставила их на полку, прошла в кухню. Анатолий сидел за столом, застеленным льняной скатертью, и ковырял вилкой в сковороде. Прямо в сковороде, не потрудившись взять тарелку.
Напротив него сидел Виктор, персонаж мутный, вечный партнер мужа по бизнесу, чьи проекты всегда заканчивались одинаково - просьбой занять денег до вторника.
— Здравствуй, Толя, здравствуй, Витя, — ровно сказала она. Анатолий был лысоват и с тем самым, характерным для мужчин за пятьдесят, авторитетным животом, который они почему-то считают признаком солидности, а не запущенной гипертонией и любви к жирной еде.
Он был в майке, открывающей дряблые руки. — Ну, ты чего, пустая? — Толя поморщился. — Я ж написал тебе – купи поесть.
— Я работала, Толя. У нас линия встала. Механики три часа возились. Я устала.
— Ой, ну началось! — он закатил глаза, обращаясь к другу. — Начальство устало. Пришла домой. Улыбнись мужу. Создай уют. Вить, скажи ей.
Виктор сально ухмыльнулся, обнажая прокуренные зубы. — Да ладно, Толян, им бы только поныть. Римма Львовна, вы не сердитесь. Мы тут немного похозяйничали. Котлетки у вас вкусные.
Римма перевела взгляд на сковородку. Это были не просто котлетки. Это были бифштексы, которые она готовила вчера до часу ночи, чтобы у нее были обеды на неделю. Там их было 12 штук, осталось полторы. — Вижу, — сказала она. — Приятного аппетита. Она развернулась и пошла в спальню. В спину ей прилетело.
— Слышь, ну ты хоть чаю нам сделай. Гостеприимство где? Римма закрыла дверь, щелкнула замком, прислонилась спиной к прохладному дереву и закрыла глаза.
В этой квартире сталинке с трехметровыми потолками на набережной она выросла. Здесь каждый угол помнил ее родителей. Здесь стояли книги, которые собирал дед. Здесь пахло старой бумагой, полиролью и интеллигентностью.
Точнее, пахло раньше. Теперь здесь все чаще пахло иначе. Они поженились два года назад. История казалась красивой, как в женских романах. Старые знакомые встретились случайно на юбилее общего приятеля. Анатолий тогда был в ударе.
Костюм, одеколон, рассказы о своем деле в сфере логистики. Он ухаживал за Риммой. Цветы, рестораны, комплименты.
Римма тогда была в уязвимом состоянии. Сын давно вырос и жил в Питере. Родители ушли один за другим, оставив эту огромную гулкую и одинокую квартиру.
Тишина по вечерам давила на уши. Ей хотелось простого человеческого тепла, чтобы кто-то встречал, чтобы было для кого готовить. Анатолий переехал к ней через три месяца.
С одним чемоданом и рассказом о своем благородстве. - Я, Римма, все оставил своим. Бывшей жене и детям. Квартиру трехкомнатную, дачу, машину хорошую. Ушел, в чем был, потому что мужик должен уходить достойно. Не судится же мне с матерью моих детей за метры.
Тогда Римма чуть не прослезилась. Господи, какой мужчина! Рыцарь! Ну и что, что сейчас временной трудности с жильем и работой? С таким характером он горы свернет. Но горы стояли на месте, сворачивалась только кровь Риммы.
Полгода медового месяца пролетели, и начался быт. Выяснилось, что свое дело Анатолия — это перепродажа каких-то запчастей через мутные схемы, которые приносили деньги раз в три месяца. И те тут же растворялись в посиделках с друзьями.
Выяснилось, что благородно оставленная квартира на самом деле принадлежала теще Анатолия, и его оттуда выставили со скандалом и участковым, потому что он проиграл семейные накопления на ставках. Это Римма узнала случайно через общих знакомых. Но Толя так виртуозно обиделся на грязные сплетни, что ей пришлось извиняться.
«Они меня ненавидят, потому что я слишком честный!» — кричал он, ударяя кулаком по столу. По ее дубовому антикварному столу. Теперь он жил здесь.
Спал на ее ортопедическом матрасе. Ел продукты, которые она покупала на свою зарплату. Ездил на ее машине, когда ему нужно было по делам, потому что своей машины у него, конечно же, не было.
И постепенно, шаг за шагом, он начал вести себя не как гость, которому оказали любезность, и даже не как партнер, а как барин, снизошедший до крепостной.
Римма переоделась в домашний костюм. Злость холодная и колючая ворочалась в желудки. Но она была женщиной терпеливой. Слишком терпеливой.
«Ну, может, у человека кризис среднего возраста. Может, ему нужна поддержка», — шептал внутренний голос, воспитанный на советских фильмах о жертвенной любви.
По выходным Анатолий любил рассуждать о геополитике и макроэкономике, лежа на диване перед телевизором.
«Сейчас нормального бизнеса не сделать», — вещал он, ковыряя в зубах зубочисткой. «Душат налогами. Вот если бы у меня был стартовый капитал нормальный. Римма, а чего у нас эта дача пустая стоит?»
Дача — шесть соток, и щитовой домик в тридцати километрах от города тоже была родительской. Римма любила там возиться с цветами. «В смысле пустая? Мы там летом живем».
«Да какое это лето! Комаров кормить! Продать бы ее, да вложиться в крипту. Тема верная сейчас — Витек рассказывал». «Нет», — отрезала Римма.
«Что нет? Ты как собака на сене. Ни себе, ни людям. Мы могли бы подняться, зажили бы. Шубу бы тебе купили». «У меня есть шуба, и дачу я продавать не буду. Это память».
«Память, память. Живешь прошлым, Римма. Скучная ты».
Он отворачивался к стене, всем своим видом демонстрируя, как тяжело гению жить с приземленной женщиной. Но главная проблема была даже не в деньгах. Римма зарабатывала достаточно, чтобы содержать их обоих, не шикуя, но и не считая копейки.
Проблема была в том презрительном, липком неуважении, которое просачивалось сквозь него. Он перестал говорить спасибо. Он перестал смывать за собой в туалете, если вставал ночью, и начал критиковать ее фигуру.
«Что-то ты раздобрела, мать!» — сказал он, как-то шлепнув ее по бедру, когда она проходила мимо с бельевой корзиной. «В спортзал бы походила, а то стыдно с тобой в люди выйти». Римма тогда замерла, посмотрела на себя в зеркало шкафа-купе.
Да, весила она 65 килограмм, но она выглядела хорошо, ухоженная, статная, с модной стрижкой. А он — лысина блестит, мешки под глазами, живот нависает над ремнем. «На себя посмотри, Аполлон!» — огрызнулась она тогда.
Толя обиделся. Ходил надутый, демонстративно вздыхал, спал в гостиной. И Римма... Римма пошла мириться первой.
Купила ему новый спиннинг. Зачем? Чтобы вернуть тишину, чтобы не чувствовать себя виноватой в том, что разрушает семью. Осень выдалась тяжелой.
На работе шли проверки, Римма возвращалась выжатая, как лимон, а дома ее ждал очередной сюрприз. «Я тут подумал, — заявил Толя за ужином. — Нам тесно.
— В трешке 75 квадратных метров тесно вдвоем? — Римма подняла бровь. — Ну, планировка дурацкая, старье. Потолки эти высокие. Давай продадим квартиру.
Вилка выпала из рук Риммы и звякнула тарелку. — Что? — Ну, а что такого? Цены сейчас на пике. За нее можно взять миллионов пятнадцать, а то и больше. Купим таунхаус за городом. В зеленых холмах. Воздух, природа, шашлычки. И оформим уже нормально. На двоих. А то я тут живу на птичьих правах, как приживалка. Не по-мужски это.
— Толя, ты себя слышишь? — голос Риммы дрогнул. — Это мой дом. Мой. Я здесь родилась. — Опять твой эгоизм. Я, мое, мне. А нас, ты думаешь? О семье. Я, между прочим, стратег. Я о будущем забочусь. В таунхаусе и гараж будет, и место для мастерской. Я бы делом занялся.
— Каким делом, Толя? Ты гвоздь забить не можешь, мастера вызываем.
— Ты меня унижаешь, — взвизгнул он. — Попрекаешь куском хлеба. Я для нее стараюсь, варианты ищу. А она...
В тот вечер скандал был грандиозным. Толя кричал, что она черствая сухая. Что он потратил на нее лучшие годы. Два года! Что она его недостойна. Он схватил куртку и убежал в ночь, громко хлопнув дверью так, что посыпалась штукатурка. Римма сидела на кухне и пила валерьянку.
Ей было страшно. Не того, что он уйдет, а того, что он вернется и продолжит давить. Она видела этот жадный блеск в его глазках, когда он говорил про 15 миллионов.
Он уже все просчитал. Он уже потратил эти деньги в своей голове. И он вернулся через два часа с букетом подзавядших хризантем, купленных в круглосуточном ларьке.
На деньги с ее кредитки, привязанной к его телефону. — Прости, любимая, я просто хочу, чтобы нам было хорошо.
И она простила. Опять. Слабость? Да.
Страх одиночества? Возможно. А может, просто привычка верить в то, что люди могут меняться. Она заметила, что он роется в ее документах, когда думает, что она в душе.
Она заметила, что пропадают мелкие суммы из кошелька, который лежал в сумке. Она заметила, что он постоянно висит в телефоне, но замолкает или уходит на балкон, когда она входит. И она позвонила брату.
Григорий был младше ее на пять лет, но выглядел старше. Всю жизнь он работал то на северах, то на стройках. Сейчас держал небольшой автосервис. Гриша был человеком немногословным, конкретным и очень тяжелым на руку, если разозлить. С Толей у них отношения не сложились сразу.
— Мутный он какой-то. Глаза бегают, ручонки потные и врет много. Ты бы документы на хату убрала в сейф на работе, — сказал Гриша еще на свадьбе.
Римма тогда обиделась за мужа. Теперь она звонила брату с другим настроением. — Гриш, привет. Ты можешь пробить человека? Ну, узнать, что у него там с кредитами, долгами.
—Толика твоего? — голос брата не выражал удивления. — Да, я давно пробил, ждал, пока ты сама спросишь. Три миллиона долгов перед банками. И еще, похоже, должен. На нем пять исполнительных производств висят. Алименты не платит три года. Квартиры своей не было никогда, у тещи он жил. Короче, гол как сокол и весь в долгах, как в шелках.
Римма слушала, и телефон в руке становился ледяным. — Мне говорил, что бизнес.
— Бизнес у него – найти, кому сесть на шею. Римма, гони его, пока он тебе квартиру не спалил или кредитов на тебя не набрал.
—Не наберет, у меня паспорт всегда при себе.
Она положила трубку. Пазл сложился. Никакой любви, никакого начала с чистого листа. Просто он нашел удобную, обеспеченную, одинокую женщину с жилплощадью, чтобы пересидеть бурю и спрятаться от коллекторов.
А теперь решил, что можно и квартиру прибрать к рукам, если обработать ее. Но выгнать его оказалось не так просто. Толя, чувствуя, что лед под ногами трещит, включил режим идеального мужа.
Неделю он пылесосил квартиру, один раз даже приготовил завтрак — яичницу с горелым луком. Назвал ее «Моя королева» и делал массаж ног. Римма колебалась.
Женское сердце отходчиво. Развязка наступила в четверг, в конце ноября. Римма планировала задержаться на работе. Квартальный отчет. Но у главного бухгалтера заболел ребенок. Совещание перенесли, и она освободилась в пять.
Решила устроить сюрприз. Заехала в магазин, купила хорошего вина и аргентинских креветок. Она тихо открыла дверь своим ключом.
В квартире было тихо, только бормотал телевизор в гостиной. На вешалке висела чужая куртка, какая-то яркая, молодежная. Опять гости? Римма разулась, стараясь не шуметь.
Пакет с продуктами поставила на пол. Прошла по коридору. Дверь в кухню была приоткрыта.
Там сидел Анатолий. Один. Перед ним на столе стояла початая бутылка коньяка. И банка икры. Стоп, откуда у него икра? Римма пригляделась. Это была ее банка.
Та, что стояла в глубине холодильника, заставленная банками с соленьями на Новый Год. Он нашел ее. Анатолий сидел, вальяжно развалившись на стуле.
Держал телефон у уха и ел икру. Ложкой. Столовой ложкой. Прямо из банки. Без хлеба, без масла. Просто зачерпывал черные блестящие зерна и отправлял их в рот.
Римма замерла. Кровь прилила к лицу, а потом резко отхлынула.
— Да не, Витек, ты не понял. — Громко, с бравадой говорил он в трубку. — Тут дело времени. Римма, конечно, упертая, но управляемая. Я ее сейчас прогибаю на продажу этой халупы. Он чавкнул, проглотил икру. — Да какая там любовь, ты смеешься, что ли?
Он заржал, его живот заколыхался. — На нее без слез не глянешь. Кожа до кости, сухая как вобла. В постели бревно. Я чисто на силе воли держусь. Геройский поступок совершаю, можно сказать.
Римма стояла в коридоре, сжимая в руке ключи так, что металл впился в ладонь. Дыхание перехватило. Мир сузился до полосы света из кухонной двери. — Да кому она нужна, рухлядь, пятидесятилетняя? Пусть скажет спасибо, что я вообще живу с ней за ее квартиру.
Смеялся в телефон ее муж, ее ровесник, лысый, пузатый неудачник.
— Я, брат, думаю так, сейчас продадим, купим общий дом, а потом я с ней разведусь и отсужу половину, или еще какую схему прокручу, а ее потом можно и слить. Найду себе молодую, сочную, а это пусть на дачу едет.
Он снова засмеялся, довольный собственной хитростью, и поскреб ложкой по дну пустой уже банки.
— Ладно, давай, брат, она скоро придет, надо еще лицо кислое состроить, типа я работаю еще, устал, пожалейте меня.
Римма не закричала, она не ворвалась в кухню с воплями, она не стала бить посуду, внутри нее вдруг стало очень тихо и холодно.
Она бесшумно отступила назад в прихожую, взяла сумку, тихо вышла на лестничную клетку и прикрыла за собой дверь. Спускаться на улицу не стала, остановилась между этажами, достала телефон. Пальцы не дрожали, она набрала номер.
— Гриша, — сказала она ровно, — ты был прав. — Что случилось? — голос брата мгновенно стал жестким. — Ничего страшного, просто вывоз мусора. Ты можешь приехать прямо сейчас? — Буду через двадцать минут. Я тут рядом, на объекте. Ребят брать? — Нет, ты справишься. Только, Гриш, захвати еще пару мешков для строительного мусора. Больших. — Понял, жди.
Римма стояла у окна в подъезде и смотрела на двор. Ей не было больно, ей было брезгливо, как будто она наступила в грязь. Но грязь можно отмыть.
Через 15 минут к подъезду подкатил огромный пикап Григория. Брат вышел из машины, коренастый, в рабочем комбинезоне, лицо спокойное. Одни поднялись вместе. Римма открыла дверь своим ключом. Громко.
Анатолий высунулся из кухни, лицо у него было красное, глаза мутные. Увидев Гришу, заполнившего собой весь дверной проем, он поперхнулся. — О, Римма, ты пришла? А это кто, брат? А чего без звонка? Мы тут это, не ждали.
— Собирайся, — тихо сказал Гриша.
Анатолий заморгал. — В смысле? Куда? — На выход. У тебя десять минут. Все, что не успеешь собрать, полетит в окно.
— Римма, взвизгнул Толя, бросаясь к ней. — Что происходит? Что он себе позволяет? Ты что, молчать будешь? Я твой муж.
Римма посмотрела на него. — Ты не муж, Толя. Ты — рухлядь. И ты прав. Никому ты не нужен. Особенно мне. — Ты что несешь? Он побледнел. Лысина покрылась испариной.
— Риммочка, солнышко, я же шутил. Это мужской разговор. Бравада. Ты же понимаешь. — Девять минут, — сказал Гриша, доставая из кармана рулон черных мешков. — Время пошло.
— Это произвол, — завопил Анатолий. — Я полицию вызову. Я здесь прописан. То есть я здесь живу. У меня права, семейный кодекс.
Григорий подошел к нему вплотную. Он ничего не сделал. Просто положил тяжелую ладонь на плечо деверя.
Толя присел под этим весом. — Полицию? — ласково спросил Гриша. — Давай.
— А я пока расскажу им про долги, про мошенничество. У меня ребята знакомые очень интересуются твоими схемами с запчастями. Тебя там заждались, Толик.
Анатолий замолчал. Весь его пафос, все его барство испарилось, оставив трясущегося жалкого мужичка в майке-алкоголичке.
— Я соберусь, — просипел он. — Но это подло, выгонять человека на улицу ночью. Он метнулся в спальню.
Григорий пошел за ним, встав в дверях как надзиратель. Римма осталась в прихожей. Она слышала, как Толя лихорадочно швыряет вещи в чемодан.
— Компьютер мой, — донеслось из комнаты. — Ноутбук Римма покупала, — спокойно заметил Гриша. — Положи на место. — Но это подарок. — Чек на Римму, кредит на Римму. Положи, или пальцы сломаю. Случайно дверью прищемлю.
Через семь минут Анатолий вышел в коридор. Он был в куртке с одним чемоданом и спортивной сумкой, в которую были навалены какие-то тряпки. В руках он прижимал игровую приставку. Единственное, что он купил себе сам.
— Римма, ты совершаешь ошибку, — попытался он в последний раз, делая скорбное лицо. — Да ты одна останешься. Кто на тебя посмотрит? А я, я найду свое счастье.
Римма молча открыла входную дверь. — Пошел вон, — сказала она.
Григорий легонько подтолкнул его спину. Не ударил, но ускорение придал такое, что родственник вылетел на лестничную площадку, спотыкаясь и чуть не выронив свои пожитки. В дверях соседней квартиры щелкнул замок.
На пороге стояла Зинаида Захаровна, вечная стражница подъезда, сухонькая старушка с цепким взглядом. Она давно точила зуб на Толика за окурки на лестнице. — Чего шумим? — поинтересовалась она. Никак переезд?
— Переезд, Зинаида Захаровна, переезд, — ровно ответила Римма, глядя, как Толя, спотыкаясь, волочет чемодан к лифту. — Мусор выношу. Крупногабаритный.
Старушка понимающе кивнула, окинув взглядом взъерошенного Анатолия, и, ни слова не сказав, скрылась за своей дверью. Щелчок замка прозвучал как финальный аккорд. Лифт, загудев, унес вниз жалкую фигуру в куртке, и в подъезде стало тихо. Римма закрыла дверь и прислонилась к ней спиной, выдохнув так, будто держала воздух последние полгода.
Гриша молча прошел на кухню, открыл окно, чтобы проветрить квартиру. Вернулся с пустой банкой из-под икры, покрутил ее в руках и выбросил в мусорное ведро. Римма усмехнулась — банка стоила, наверное, больше, чем весь гардероб Толика. Даже ложку не помыл, свинья.
— Ты как? — брат присел на табурет, сложив руки на коленях. Лицо его, обычно каменное, сейчас было внимательным.
— Чисто, — ответила она. — Гриша, я себя так легко не чувствовала, наверное, с института.
Брат хмыкнул, но не стал спорить. Он вытащил из кармана телефон, повертел. — Пять исполнительных производств, я же говорил. Алименты за три года, долги перед банками — это все на него оформлено, не переживай, к тебе не приклеится. Но тут такое дело —если он у тебя прописан, надо завтра же выписать. Я позвоню, кому надо, помогут. Не впутывайся.
— Он не прописан, — тихо ответила Римма. — Я умная. Какой развод? Мы не регистрировались. Слава богу, у меня хватило ума.
Гриша посмотрел на нее с уважением. — Тогда вообще красота. Собирай его вещи, я завтра на свалку отвезу, или сама реши. Скажи только, куда.
Римма улыбнулась, впервые за долгое время — настоящей, спокойной улыбкой. — Знаешь, Гриш, а он говорил, что на дачу меня отправит. Дачу продам, квартиру сделаю себе нормально. Ремонт наконец-то сделаю, а то я все откладывала, боялась, что он в этот бизнес вложится. А теперь — мое время.
Она подошла к окну, открыла форточку, впустив холодный ночной воздух. Внизу во дворе маячила фигура Толика, пытавшегося поймать такси. Римма смотрела на него без злости, без сожаления, как на чужого, случайного прохожего. Она даже помахала ему рукой — не насмешливо, а скорее прощаясь.
Гриша поднялся, надел куртку. — Пойду я. Завтра заеду, проверю замки, куплю новые. А ты, — он взглянул на сестру, — будешь в порядке. Я знаю.
Римма кивнула. Когда брат ушел, она прошла по квартире, открыла все окна, проветривая, сдернула с дивана плед, на котором он сидел, и кинула в стирку. Протерла столешницу, выбросила его зубную щетку, старые тапки, бритву. В спальне, на полке, стояла его дешевая туалетная вода — полетела следом. Она была одна.
Через час она заказала себе новый халат, мягкий, махровый, и бронь в санаторий — давно мечтала. И уснула спокойно, без снов, впервые за много месяцев, под тихий шум ветра за окном.