— Пили эту дрянь, Валера! — крикнула Зинка.
— Только через мой труп! — ответила Мария.
Я выронила пустое ведро. Посреди Манькиного участка смердел соляркой синий трактор. Валера деловито дергал шнур бензопилы. Манька намертво вцепилась в ствол молодой яблони.
— Уйди, мать, — сплюнул Валера. — Ногу отхвачу.
— Пили вместе со мной, — тихо сказала Мария.
— Да ты в своем уме? — Зинка подскочила к матери. — Нам место нужно!
Я перешагнула через поваленный забор.
— Зинаида, ты чего творишь? — спросила я.
— О, Вера Петровна явилась, — закатила глаза Зинка. — Вам-то какое дело?
— Соседка я.
— Идите к себе, соседка! — рявкнула она.
Манька стояла белая, как мел. Четырнадцать лет назад умер ее Степан. С тех пор каждую весну она сажала дерево. Одно дерево за каждый год без мужа. Четырнадцать тонких яблонь выстроились вдоль старого забора. Вся деревня называла это место «Аллеей Степана».
А сегодня приехала родная дочь.
— Зиночка, дочка, — голос Маньки дрожал. — Это же отец твой.
— Отец в земле давно! — отрезала Зина. — А нам жить надо.
— Я не дам пилить.
— Твоего тут ничего нет! — Зинка ткнула пальцем в деревья. — Дом на меня по завещанию пойдет. Считай, это уже мое.
Валера заглушил пилу. Вытер пот со лба.
— Зин, бабка не уйдет.
— Куда она денется!
— Сама ее оттаскивай, — буркнул он.
Зинка подошла вплотную к матери. Схватила за рукав старой кофты.
— Мам, не зли меня. Мы кредит взяли.
— Какой кредит? — Манька хлопала глазами.
— На пилораму! Восемьсот пятьдесят тысяч рублей.
— И что?
— То! Здесь ангар будет стоять. А эти твои палки мешают.
Я подошла ближе. Встала рядом с Марией.
— Зина, места за домом полно, — сказала я.
— Там уклон, — отмахнулась Зинка. — Фундамент дороже выйдет.
— А деревья при чем?
— Тут ровно. И заезд от дороги удобный.
Манька гладила ствол яблони. Той самой, первой. Она ее посадила в первый месяц вдовства.
— Я не разрешаю, — сказала Манька.
— Да кто тебя спрашивает! — сорвалась Зина.
— Дом еще мой. Земля моя.
— Завтра участкового привезу, — пригрозила Зинка. — Скажу, что ты умом тронулась.
Она развернулась на каблуках. Валера закинул пилу в багажник их новой машины.
— Пошли, Валер. Пусть остынет.
Машина с ревом рванула с места. Манька осела на землю прямо у корней. Я помогла ей встать. Руки у соседки были ледяные.
Мы пошли пить корвалол.
Вечером в деревне было тихо. Только собаки лаяли на луну. Манька сидела на моей кухне. Чай в кружке давно остыл. Она смотрела в одну точку.
— Три года глаз не казала, — прошептала Манька.
— Зинка-то? — спросила я.
— Да. Ни на праздники, ни просто так.
— Занята, наверное.
— А теперь вот… Ангар.
Она достала из кармана старый телефон. Кнопочный, потертый.
— Звонила ей вчера. Говорит, бизнес у них. Валере место нужно.
— А ты что?
— Сказала, пусть на пустыре строят.
— Правильно.
Манька тяжело вздохнула.
— Она кричала долго. Говорила, я ей жизнь порчу.
— Не бери в голову, Мария.
— Четырнадцать деревьев, Вера. Четырнадцать.
Каждую весну я видела эту картину. Манька покупала саженец. Долго копала лунку. Поливала. Разговаривала с ним, как с живым. Для деревни эти яблони стали как часы. Зацвели — значит, весна вошла в силу.
— Я им не отдам аллею, — вдруг жестко сказала Манька.
— Как ты их остановишь? — усомнилась я. — Они ж напролом прут.
— Не знаю. Но не отдам.
На столе звякнул мой телефон. Пришло сообщение с незнакомого номера.
Вы с матерью дружите. Вразумите ее. Завтра приедут рабочие рубить сад. Не уйдет — вызовем психушку. Зина. — 21:14
Я показала экран Маньке. Та прочитала. Лицо ее окаменело. Ни слезинки.
— Психушку, значит, — Манька встала.
— Маш, ты куда?
— Домой. Мне еще дела сделать надо.
Шаги ее были ровными. Она не суетилась. Я знала этот взгляд. Так она смотрела, когда Степана хоронила.
Манька пошла на войну.
Утро началось с грохота. Я выскочила на крыльцо в халате. Время — шесть утра. На участке соседки суетились чужие люди. Трое мужиков в спецовках. Валера командовал.
— Начинайте с края! — орал он.
— Хозяева где? — спросил старший рабочий.
— Я хозяин! Рубите.
Зинка стояла у калитки. Курила тонкую сигарету. Я побежала к ним.
— А ну пошли вон! — крикнула я рабочим.
— Вера Петровна, не лезьте, — процедила Зинка.
— Полицию вызову!
— Вызывайте. У меня доверенность.
Она помахала какой-то бумажкой. Я оттолкнула ее руку.
— Где Мария? — спросила я.
— Спит бабка. Я ей на ночь снотворного в чай капнула.
— Ты что натворила, дрянь?
— Заткнись! — рявкнула Зинаида. — Мне долг в восемьсот тысяч отдавать! У меня выхода нет!
Рабочий завел бензопилу. Звук резанул по ушам. Лезвие коснулось первой яблони. Той самой, из первого года. Полетели белые щепки.
В этот момент дверь дома распахнулась.
На крыльцо вышла Манька. Снотворное не подействовало. В руках она держала красную канистру. И старое дедовское ружье.
— Мать, ты совсем сбрендила? — Валера попятился.
— Глуши мотор, — ровно сказала Мария.
Рабочий выронил пилу. Она заглохла в траве.
— Ты в родную дочь стрелять будешь? — завизжала Зинка.
— Ружье не заряжено, — Манька спустилась с крыльца. — Оно с восьмидесятого года без патронов.
Она подошла к Валере. Тот стоял у своего новенького черного джипа. Машину они купили в прошлом году за два миллиона. Всем в деревне хвастались.
Манька открутила крышку канистры.
— Эй, ты чего? — Валера сделал шаг вперед.
— Я предупреждала, — сказала она.
И резким движением выплеснула темную жидкость. Прямо на капот джипа. Это был не бензин. Это была старая, густая масляная краска. Ярко-желтая. Краска залила решетку, фары, стекло.
— Моя машина! — заорал Валера.
— Я тебе руки переломаю! — кинулась на нее Зинка.
Я встала между ними. Толкнула Зинку в плечо.
— Тронь только! — рявкнула я.
— Она мне машину испоганила! — выл Валера.
— А вы мне душу испоганили, — спокойно ответила Манька.
Она бросила пустую канистру на землю. Мужики в спецовках молча пошли к своей «Газели». В такие разборки они не лезли.
— Заявление напишу! — брызгала слюной Зинаида. — Посажу!
— Пиши, — кивнула Мария.
— Ты мне больше не мать!
— А ты мне не дочь, Зинаида. Собирай манатки.
— Это мой дом!
— Был твой. А теперь чужой.
Зинка замерла. Валера перестал тереть краску на капоте.
— Что ты несешь, старая? — спросил он.
— Я вчера в район ездила, — Манька поправила платок. — Дарственную оформила.
Во дворе повисла тяжелая тишина.
— Какую дарственную? — прошептала Зинка.
— На сельсовет. Весь участок и дом. С условием сохранения аллеи.
— Ты врешь…
— Документы у главы лежат. Через месяц земля отойдет поселению. Тут будет общественный сквер. Памяти Степана.
Зинка начала хватать ртом воздух.
— Мой дом… Мое наследство!
— У тебя долг на пилораму. Иди работай.
— Я тебя по судам затаскаю!
— Попробуй.
Манька повернулась ко мне.
— Вера, пошли чай пить. У меня свежий заварен.
Она пошла к крыльцу. Зинка упала на колени прямо в траву. Валера матерился, пытаясь оттереть краску влажными салфетками. Дерево с надпиленным стволом сиротливо клонилось к земле.
Через час их машина уехала. Больше Зинка в деревне не появлялась. Говорят, банк забирает их квартиру за долги.
А я до сих пор думаю. Манька, конечно, память мужа спасла. Но оставить родную дочь с огромным долгом, без дома и без копейки наследства…
Справедливо ли Манька с ней обошлась, или я чего-то не понимаю?