Телефон завибрировал на клеёнке в семь двадцать.
— Ир, ты встала? Скинь Тагильцеву платёжку на двести шестьдесят, они грузить не будут без предоплаты. И акт им подпиши, там за март.
— Костя, я Полю собираю.
— Ну ты же дома. До обеда сделай.
Я держала телефон плечом, потому что в правой руке была крышка от кастрюли, а в левой — Полин физкультурный мешок, который она вчера бросила у батареи мокрым. Мешок пах хлоркой из бассейна. Я положила крышку, отпустила плечо, и телефон упал в лоток с первичкой.
Лоток стоял на подоконнике с ноября позапрошлого года. Синий, пластиковый, из «Фикс Прайса». В нём жили накладные, счета, зажимы, чей-то мятый путевой лист и коробочка от зубочисток, куда я складывала скрепки. Кухня была четыре с половиной метра. Лоток занимал ровно ту часть подоконника, где раньше стоял алоэ.
— Мам, у меня физра третьим, — сказала Поля из коридора. — Мешок сухой?
— Сухой.
Он был мокрый. Я сунула его на батарею и включила чайник, чтобы шумело.
К девяти я отправила Тагильцеву платёжку. К десяти подписала акт и переслала. К одиннадцати позвонил Гена с объекта, попросил найти паспорт на решётки, потому что заказчик встал в позу. Паспорт лежал в третьей папке снизу, я помнила по цвету корешка. В двенадцать я поставила суп и села разносить банк.
За два года я выучила эту фирму лучше, чем свою собственную кухню. Я знала, что Тагильцев тянет отгрузку, если не позвонить в среду. Что у Лёхи Мишина двое детей и он просит аванс двадцатого. Что в мае всегда провал, а в июле не хватает людей. Я знала, сколько стоит гибкий воздуховод и почему нельзя брать дешёвый.
В два часа Костя написал: «зп посчитала?»
Я написала: «да».
Он прислал большой палец.
***
Фирму он открыл через полгода после того, как меня сократили. Сначала это было весело. Он приходил, вываливал на стол пачку мятых бумажек, я разбирала, ругалась, он смеялся и целовал меня в макушку, и мы сидели до часу ночи, и это было наше общее.
Потом бумажек стало больше. Потом появились люди. Потом появился офис на Заводской, две комнаты и коридор.
Я в офис почти не ездила. Мне было незачем — всё делалось с кухни. Но в конце марта Костя попросил привезти папки за первый квартал, оригиналы, чтобы лежали на месте.
Я привезла. Поднялась на второй этаж с коробкой, толкнула дверь бедром.
В первой комнате стоял новый стол. Белый, угловой, с тумбой. За столом сидела девочка в свитере с оленями и раскладывала на подставке визитки. На краю стола стояла табличка: «Светлана Игоревна, офис-менеджер».
— Здравствуйте, — сказала она и встала. — Вам к Константину Сергеевичу?
— Мне поставить, — я показала коробку.
— А, вы Ирина? Он говорил. Давайте я вам помогу.
Она взяла коробку и понесла её в дальний угол, где стоял шкаф. Открыла нижнюю дверцу и там, среди коробок, освободила место, подвинув пылесос.
— Вот сюда, чтобы под ногами не было.
Костя вышел из второй комнаты с телефоном у уха, увидел меня, сделал глазами «две минуты» и ушёл обратно. Я стояла посреди комнаты. Стула для меня не было. То есть стулья были, четыре штуки, но все стояли у стены и на всех лежали каталоги.
Света поставила передо мной кружку.
— Кофе будете? У нас машина хорошая, Константин Сергеевич в феврале взял.
***
Косте исполнилось сорок два в апреле. Гуляли дома, потому что он не любит кафе: «за те же деньги дома в три раза больше еды».
Еды было в три раза больше. Я начала в четверг вечером и закончила в субботу в пять, за час до гостей. Мама приехала помочь и весь день резала, а потом села на кухне и сказала, что у неё колено.
Гостей было одиннадцать. Гена с женой, Мишин, ещё двое монтажников, Костин двоюродный брат с семьёй, соседи снизу. Света не пришла, у неё была какая-то своя суббота.
Ближе к десерту Гена спросил через стол:
— Кость, а ты бухгалтера-то нашёл нормального? Ты весной жаловался.
— А зачем мне бухгалтер, — сказал Костя и откинулся на стуле. — У меня Ирка есть. Ирка у меня цифры перекладывает.
Засмеялись не все. Засмеялся брат, засмеялась соседка, засмеялся сам Костя — громче всех.
— Из папки в компьютер и обратно, — добавил он. — Три часа в день, и то с сериалом.
Я в этот момент несла из кухни второй торт, потому что первого на одиннадцать человек не хватало. Я поставила торт на стол, между салатницей и тарелкой с курицей, и отодвинула чей-то бокал, чтобы влезло.
Я посмотрела на маму.
Мама смотрела в свою тарелку. Потом взяла ложку, подцепила из салатницы оливье и положила себе, хотя у неё было ещё полтарелки. Потом положила ещё Гениной жене.
— Тамар Ванна, вы отдохните, — сказала Генина жена.
— Да я сижу, — сказала мама.
Я ушла на кухню и стала мыть сотейник, который вполне мог подождать до утра. Вода была слишком горячая. Я держала руки под ней и думала, что торт получился ровный.
Поля пришла на кухню за вилкой.
— Мам.
— Что?
— А тебе за это платят?
Я закрыла кран.
— За что?
— Ну за папину работу. Ты же всё время сидишь с его бумажками. Мне Лиза говорит, её мама бухгалтер, ей платят.
— Это семейное, Поль.
— А, — сказала Поля и ушла с вилкой.
Ночью, когда все разошлись, Костя обнял меня со спины у раковины и сказал, что я лучшая. Что без меня бы ничего не было. От него пахло коньяком, и он был искренний. Он всегда был искренний.
— Ты чего тихая?
— Устала.
— Ну так завтра поспи. Тебе же не на работу.
***
В мае я сказала, что хочу пойти на курсы. Обновиться. За четыре года всё поменялось — программы, отчётность, электронный документооборот. Три месяца, сорок восемь тысяч, можно частями.
Костя ел борщ. Он ел и слушал, и это было хорошо, потому что обычно он ел и смотрел телефон.
— А зачем? — спросил он наконец.
— В смысле «зачем»?
— Ну ты же и так всё делаешь. У нас всё нормально сдаётся, ничего не горит. Зачем тебе бумажка за сорок восемь тысяч?
— Затем, что я хочу потом работать.
— Ир. — Он положил ложку. — Ну какое «работать». Поле в девятый класс, у неё репетиторы. Ты уйдёшь в контору за тридцать пять, будешь приходить в восемь вечера, а кто дома? И фирму кто тянуть будет?
— Ты наймёшь человека.
— Человек стоит денег. Ты хоть представляешь, сколько бухгалтер просит?
— Представляю, — сказала я. — Я бухгалтер.
Он засмеялся, взял ложку и доел борщ.
— Вот и я о том. Зачем платить чужому, если своё есть.
Через неделю в семейном чате Света прислала фотографию сертификата: «Спасибо Константину Сергеевичу за обучение!» Кадровое делопроизводство, двадцать шесть тысяч. Костя ответил ей огнём.
Я смотрела на этот огонёк минут пять. Потом закрыла чат и пошла считать зарплату за первую половину мая. Свету я в тот раз считала дважды, потому что сбилась.
***
В июне Гена приехал забрать сварочный кабель, который зимой почему-то оказался у нас в кладовке. Я налила ему чай, он сел на табуретку и стал жаловаться на объект в Сысерти.
— Слушай, — сказал он между делом, — а ты Светке скажи, чтоб она заявки в один файл сводила. А то она в один, Мишин во второй.
— Я Свете ничего не могу сказать.
— Почему? Ты ж главная у нас по бумагам.
— Гена, я никто. Я жена.
Он посмотрел на меня поверх кружки.
— Ир, ну ты чего. Тебе Костян сколько платит-то?
— Нисколько.
Гена поставил кружку.
— В смысле «нисколько»?
— В прямом.
— Погоди. Светке пятьдесят пять на руки, я точно знаю, она сама трепалась. За что? Она трубку берёт и кофе варит. А ты…
Он не договорил, потому что у него зазвонил телефон, и он полминуты объяснял кому-то, где лежат хомуты. Потом положил телефон экраном вниз.
— Ир, он же клиентам говорит, что у него бухгалтерия на обслуживании. Я сам слышал, он Тагильцеву на переговорах: «у нас всё ведёт компания, документы день в день». И в смету он это закладывает, там строка есть, «сопровождение». Я сметы вижу, я по ним работаю.
— Какая строка?
— Ну «сопровождение объекта», процентом. Я думал, он конторе платит.
Я взяла со стола зажим и стала сжимать его пальцами. Металл был тёплый.
— Ир, ты извини, я не думал, что ты не в курсе. Ты ж вроде всё видишь.
— Я вижу, что ко мне приходит. Сметы ко мне не приходят.
Гена уехал с кабелем. Я села за ноутбук и сорок минут смотрела в свои же таблицы, где всё сходилось.
Потом я позвонила Марине.
Мы не общались года три, но она обрадовалась. Я сказала, что у подруги малый бизнес, упрощёнка, шесть человек, монтаж, и подруга хочет отдать бухгалтерию на сторону, сколько это стоит примерно.
— Смотри, — сказала Марина. — Ведение с зарплатным участком — девятнадцать в месяц. Если ещё кадры и первичка на нас, то двадцать три. Если восстанавливать за прошлые периоды — отдельно и дорого. А что, у неё сейчас кто?
— Она сама.
— Она бухгалтер?
— Была.
— Ир, — сказала Марина. — Это ты?
Я помолчала.
— Ир, у нас, между прочим, место есть. С сентября девочка в декрет уходит. Я тебя помню, ты быстрая.
***
В конце июня я подняла разговор про оформление.
Не про деньги даже. Я сказала: оформи меня. Пусть будет минималка, пусть идёт стаж, пусть будет запись, что я эти два года не в потолок смотрела.
Костя стоял у зеркала в прихожей и застёгивал рубашку.
— Ир, ну зачем тебе стаж? Ты же не собираешься работать.
— А если соберусь?
— Ну соберёшься — тогда и оформим. — Он поправил воротник. — Ты пойми, оформить — это налоги, отчисления, отчётность лишняя. Ты же сама всё это считаешь, ты лучше меня знаешь, во что мне встанет.
— Знаю. В восемнадцать тысяч в месяц со взносами по минималке.
— Вот. Восемнадцать тысяч из семьи в никуда.
— Свету ты оформил.
Он застегнул последнюю пуговицу и повернулся.
— Света — сотрудник. Ей надо трудовую, ей ипотеку. А ты — жена. У тебя и так всё есть. Квартира, машина, Полины репетиторы. Ты что, из своего кармана в свой перекладываешь?
— Костя, у меня нет своего кармана.
— Ну ты скажи, если тебе не хватает. Я что, отказывал когда-нибудь?
Вот это была правда. Он не отказывал. Он давал. Он давал, когда я просила, и каждый раз спрашивал зачем, и каждый раз я объясняла — про сапоги, про зубного, про Полин фотоаппарат. Объясняла и слышала себя со стороны.
— Мне не денег надо, — сказала я. — Мне надо, чтобы это называлось работой.
— Так назови, — он засмеялся и взял ключи. — Ир, называй как хочешь. Только платёжку Тагильцеву не забудь, они опять зашевелились.
Дверь закрылась.
Я стояла в прихожей и смотрела на его сумку, которую он забыл, и не пошла её выносить.
***
Двадцать восьмого июля мы влетели на пени.
Договор с поставщиком, отсрочка тридцать дней, дальше — процент за каждый день. Костя увёз счёт с собой в мае, чтобы «показать Тагильцеву структуру цены», и не вернул. Ко мне он не пришёл, ни в бумаге, ни в почте. Я про этот счёт не знала.
Поставщик выкатил претензию на сорок одну тысячу.
Я узнала об этом, когда приехала в офис — Костя сказал привезти оригиналы за второй квартал, срочно, потому что «надо посмотреть». В комнате были Света за белым столом, Гена в грязной робе у окна и Мишин, который ждал аванс.
Костя ходил с телефоном и говорил громко.
— Да я в курсе, Игорь Палыч. Да. Ну накосячили у меня, я разберусь. — Он положил трубку и посмотрел на меня. — Ир, ну как так? Сорок одна тысяча на ровном месте.
— Что «как так»?
— Счёт от «Промвента» майский. Ты его не провела.
— Ты его забрал в мае. Он у тебя.
— У меня? — Он вскинул руки. — Ир, у меня объекты, у меня люди, у меня Тагильцев мозг выносит. Я тебе для чего бумаги отдаю? Чтобы ты следила. Это твоя работа.
Слово повисло в комнате.
Гена отвернулся к окну и стал очень внимательно смотреть во двор. Мишин полез в телефон. Света взяла со стола степлер и переложила его на пять сантиметров левее.
Я поставила коробку с папками на пол.
— Моя работа, — сказала я.
— Ну а чья? Я же не могу всё.
Я ничего ему не ответила. Я развернулась, спустилась по лестнице, села в машину и просидела на парковке минут двадцать, пока не смогла завести.
***
Ночью я работала.
Сначала я подняла свои же файлы за двадцать шесть месяцев. Первый — ноябрь позапрошлого года, когда я разобрала ту самую первую пачку мятых бумажек. Последний — июль.
Я посчитала по прайсу Марины. Девятнадцать тысяч в месяц — ведение с зарплатой. Двадцать шесть месяцев. Четыреста девяносто четыре тысячи.
Я не стала добавлять восстановление за первые три месяца, хотя тогда я вытаскивала документы из его бардачка и из багажника. Не стала считать выходные, ночи перед сдачей, звонки Тагильцеву, поиск паспортов на решётки, Лёхины авансы и мою поездку в банк в декабре с температурой.
Четыреста девяносто четыре тысячи. Ровно по чужому прайсу, без единой копейки сверху.
Я оформила это как счёт. Шапка, номер, дата, период оказания услуг, наименование: ведение бухгалтерского учёта и расчёт заработной платы, ноябрь — июль, двадцать шесть месяцев. Сумма прописью. Внизу — строка «оплачено: 0,00».
Потом я написала вторую бумагу, на полстраницы.
«С первого августа я прекращаю вести учёт компании «Приток». Все документы переданы. Доступы переданы. Ключ от шкафа приложен».
Распечатала обе на Полином принтере, тихо, чтобы не разбудить.
Утром я собрала кухню.
Я вынула из лотка последнюю пачку, разложила по папкам, папки сложила в коробку. Сняла с ноутбука всё, что относилось к фирме, скинула на флешку, флешку положила сверху. Туда же — ключ от офисного шкафа, который лежал у меня в шкатулке два года. Сверху — счёт и уведомление.
Синий лоток я вымыла под краном и убрала в шкаф.
Подоконник стал пустым. Я поставила туда чашку с чаем, и она встала ровно, и это было странное чувство.
***
Костя приехал в час дня. Коробка стояла в прихожей.
— Это чего?
— Это твоё.
Он открыл, увидел бумаги сверху, взял счёт. Читал долго. Дошёл до суммы, поднял глаза.
— Ты серьёзно?
— Да.
Он засмеялся. Сел на пуфик, где мы обуваемся, и смеялся секунд десять, с бумагой в руке.
— Ир, четыреста девяносто четыре тысячи. Ты откуда цифру взяла?
— Из прайса конторы, которая ведёт такие фирмы. Девятнадцать в месяц. Я не накидывала.
— Я это платить не буду.
— И не надо.
Он перестал смеяться.
— В смысле «не надо»?
— В прямом. Это не требование. Это чтобы ты видел цену. — Я показала на вторую бумагу. — А это чтобы ты успел найти человека. С сегодняшнего дня я не веду.
Он встал и прошёл на кухню. Посмотрел на подоконник. Обернулся.
— А где всё?
— В коробке.
— Ир, у меня зарплата пятого. У меня Тагильцев. Ты что творишь?
— Пятого зарплату посчитает тот, кого ты наймёшь. Я оставила файл с расчётом за июль, там всё видно, разберётся любой.
— За два дня?! — Он ударил ладонью по столу, и чашка подпрыгнула. — Ты меня перед людьми ставишь!
— Перед какими людьми?
Он не ответил.
— Я тебя вчера при Гене и Мишине спросил про счёт, и всё? Из-за этого?
— Не из-за этого.
— А из-за чего?
— Из-за того, что ты сказал «это твоя работа». — Я взяла тряпку и вытерла чай, который выплеснулся из чашки. — Первый раз за два года. И то — чтобы повесить сорок одну тысячу.
Он походил по кухне. Открыл холодильник, закрыл, не взяв.
— Ладно, — сказал он другим голосом. — Ладно. Давай оформим. Двадцать тысяч в месяц, официально, с завтрашнего дня. Ты права, я затянул.
— Нет.
— Ир, ну двадцать пять.
— Костя, дело не в цифре. Я четыре года не работала. Я в сентябре выхожу к Марине.
— К какой Марине?
— К Марине. Из моей старой конторы.
Он смотрел на меня, и я видела, как он пересчитывает: сколько стоит контора, сколько стоит Света, во сколько ему обошлась экономия.
— Ты это давно решила, — сказал он.
— Позавчера ночью.
— Врёшь.
— Не вру. Я до позавчера думала, что всё нормально.
***
Через два дня он привёз тридцать тысяч наличными и положил на стол.
— Зарплата за июль.
— За июль не надо, — сказала я. — За июль я уже выставила.
Он забрал деньги обратно и хлопнул дверью, а вечером вернулся с пиццей, и мы ели молча, и Поля рассказывала про какой-то сериал, и мы оба ей поддакивали.
Мама позвонила в пятницу.
— Ирочка, ну что ты делаешь? Костя мне звонил, он весь дёрганый. Счёт какой-то. Ну как можно мужу счёт?
— Мам, ты у него на дне рождения сидела. Ты слышала, что он сказал.
— Ну сказал и сказал. Мужчины все так говорят. У меня отец твой вообще…
— Ты почему промолчала?
Мама помолчала.
— А что я должна была? Гости, стол, праздник. Я салат положила.
— Я знаю. Ты салат положила.
***
К сентябрю всё встало на места.
Он нанял контору — не Маринину, другую, дешевле нашёл, за двадцать одну тысячу. Через полтора месяца контора выкатила отдельный счёт за приведение в порядок первого полугодия, потому что Костя две недели вёз им документы порциями и половину привёз мятыми.
Света уволилась в октябре. Нашла место в торговом центре, ближе к дому. Костя долго не мог понять, почему ушла: «я же ей платил нормально».
Строку «сопровождение» он из смет не убрал. Теперь она хотя бы кому-то соответствует.
Я вышла к Марине четвёртого сентября. Тридцать восемь тысяч на руки на испытательный, с ноября сорок пять. Прихожу в шесть, устаю страшно, отвыкла от людей. В первую неделю у меня дрожали руки, когда я звонила незнакомым клиентам.
Дома изменилось немногое. Ужин теперь в семь и проще. Поля стала сама разогревать и сама вешать мокрый мешок на батарею. Костя два вечера в неделю сидит на кухне со своими накладными и раскладывает их по стопкам, и я не помогаю. Один раз он спросил, куда подшивать акты сверки, и я сказала, что у него теперь есть люди, которым он за это платит.
Счёт он не оплатил. Он его не выбросил — я видела, бумага лежит у него в машине, в кармане водительской двери, вместе с талонами техосмотра. Она там желтеет.
Про синий лоток он спросил в декабре, когда искал под мойкой пакеты.
— А это чего у тебя тут?
— Лоток.
— А чего пустой?
— А чего ему быть полным.
Он постоял, посмотрел, поставил на место.
На Новый год мы сидели вчетвером с мамой, и мама сказала тост про то, что главное — семья. Костя чокнулся первым. Я тоже чокнулась.
Мне до сих пор говорят разное. Гена считает, что я красиво сделала. Генина жена — что нельзя мужу счета выставлять, это уже не семья, это контора. Мама до сих пор при каждом звонке вставляет, что я «дёрнула сгоряча».
Скажите честно: счёт на четыреста девяносто четыре тысячи — это я перебрала, или иначе до него бы просто не дошло? И мама — она правда ничего не могла сделать за тем столом, кроме как положить мне салат?