Я зашла за солью. Посреди сеней стоял дорогой чемодан, а городской Вадик молча смотрел в крашеный пол.
— Собирайся, Поля, — сказал он глухо.
— Я никуда не поеду, — Полина даже не обернулась от печки.
— Ты тут сгниешь с этими сопляками.
— Значит, сгнию. Ключи на стол положи.
Городской жених хлопнул дверью так, что посыпалась штукатурка. Вадик уехал. Полинка осталась. А я так и стояла с пустой кружкой у порога.
Полина Андреевна приехала к нам четыре года назад. Молоденькая. Худая как жердь. Глаза испуганные. По распределению прислали. Думали, сбежит через месяц. У нас в селе всего сорок три ученика на всю школу. Удобства во дворе. Крыша течет.
Все городские быстро сбегали. А Поля прижилась.
Сначала тихо сидела. Учила малышню. Потом начала права качать.
— Вера Петровна, — позвала она меня в тот же вечер, когда Вадик укатил.
— Чего тебе, Полинка? — я села на табурет.
— Как Нинкиного Сашку заставить в школу ходить?
Я усмехнулась. Сашке четырнадцать. Нинка, мать его, пьет. Отчим бьет. Какой ему класс? Ему бы выжить.
— Никак, — говорю. — Брось ты это.
— Он математику сечет лучше всех.
— И что с того? В трактористы пойдет.
— Не пойдет, — она стукнула кружкой по столу. — Я ему учебники купила. И куртку.
Вот тут я икнула.
— Куртку? На свои?
— На свои.
— Дура ты, Поля.
— Сами вы дура, — без злобы ответила учителка.
На следующий день я пошла в магазин. Деревня у нас маленькая. Все на ладони. Нинка уже стояла у кассы. Рассказывала.
— Представляете, — кривилась она, пересчитывая мелочь. — Эта городская моему Сашке шмотки носит. Думает, я сама не могу купить.
— А можешь? — хмыкнул дед Матвей из очереди.
— Да пошел ты.
Нинка взяла бутылку. И батон. Сашке, значит, обед.
Я вышла следом за ней. Возле школы толпились дети. Полина Андреевна чистила снег на крыльце. Одна. Технички у нас отродясь не было.
— Эй, Полина! — крикнула Нинка через забор. — Ты моего парня не покупай!
Поля воткнула лопату в сугроб. Подошла.
— Я его не покупаю, Нина Васильевна.
— А куртка зачем?
— Чтобы он воспаление легких не заработал. У него старая на рыбьем меху.
— Не твое собачье дело! — заорала Нинка. — Мой сын. Сама разберусь.
— Тогда разберитесь. Почему он вчера голодный пришел?
— Он ел!
— Воду с хлебом?
Дети во дворе притихли. Я тоже встала у калитки. Интересно же.
— Ты, соплюха, — Нинка подошла вплотную. — Ты меня не учи. Своих роди.
— У меня их сорок три человека, — Полина смотрела прямо. Не моргала.
— Да они тебя за глаза дурой зовут.
— Пусть зовут. Сашка завтра на олимпиаду поедет.
— В район? — Нинка сплюнула. — Щаз. Он мне дома нужен. Дрова колоть.
— Дрова он вам сегодня наколол. Я проверила.
— Я мать! Я решаю.
— Вы не мать, Нина. Вы одно название, — отрезала Поля.
Нинка замахнулась. Хотела ударить по лицу. Но Полина перехватила ее руку. Быстро так. Жестко.
— Еще раз, — сказала она тихо. — И я опеку вызову.
Нинка выдернула руку. Оглянулась на нас.
— Стерва городская, — буркнула она. И пошла прочь.
Прошла зима. Поля стала местной костью в горле.
Она не просила. Она требовала. То краску для парт. То уголь пораньше привезти. Глава администрации от нее прятался.
В марте крыша в школе сдалась. Потек потолок прямо в классе.
Я зашла к Полинке за дрожжами. Она сидела за столом, обложенная бумажками.
— Чего пишешь? — спрашиваю.
— Кредит оформляю, — сухо ответила она.
— На что?
— На крышу.
— Поля, ты рехнулась? Государство должно делать.
— Пока государство сделает, школа сгниет.
— Сколько берешь?
— Сто пятьдесят тысяч рублей, — она не подняла глаз. — Хватит на профлист и доски.
Я села на табурет. Руки сами сложились на груди.
— А отдавать как?
— С зарплаты. У меня надбавки сельские.
— Полина. Тебе двадцать четыре года. Купи себе платье. Замуж выйди.
Она наконец посмотрела на меня. Глаза темные. Усталые.
— Кому я нужна, Вера Петровна? А Сашке нужно ГИА сдавать. Дашке поступать в медучилище. Петьке читать научиться, у него дислексия.
— Чего?
— Читает он плохо. Буквы путает.
Я махнула рукой.
Через неделю приехала машина с досками. Водитель сигналил у школы. Поля выбежала в телогрейке.
— Кто разгружать будет? — крикнул водила.
— Я сейчас людей позову, — ответила Полинка.
Она побежала по дворам. К отцам своих учеников.
Я стояла у окна. Видела все.
Она стучала к Митричу. Тот вышел. Почесал пузо. Отказался.
Стучала к Степану. Тот сказал, что спина болит.
В деревне так. Если не за бутылку или не за деньги — никто палец о палец не ударит.
Поля вернулась к школе одна. Скинула телогрейку. И полезла в кузов.
Сама. Хрупкая девка. Таскала тяжеленные сырые доски.
Тут смотрю, бежит кто-то. Сашка. Нинкин сын. Подлетел к машине. Без шапки.
— Полина Андреевна! Вы чего?
— Отойди, Саш. Спину надорвешь.
— Я помогу.
За ним Дашка прибежала. Потом еще пацаны. Шесть человек. Малолетки.
Вместе с учительницей они за два часа разгрузили машину. Руки в занозах. Грязные. Но довольные.
Я не выдержала. Вынесла им пирожков с капустой.
— Нате, ешьте, строители, — ворчала я.
Сашка взял пирожок. Жадно откусил.
— Мамка опять не кормила? — спрашиваю.
Он промолчал. Поля погладила его по голове.
— Завтра начнем крыть, — сказала она мне.
— Кто? Вы?
— Я наняла кровельщиков из района. На те же деньги.
— Ох, Поля. Не простят тебе деревенские.
— Чего не простят?
— Того, что ты лучше их.
В апреле началось самое интересное.
Деньги Поля отдала кровельщикам. Крышу починили. Школа стояла сухая и светлая.
А Нинка совсем слетела с катушек. Нашла нового сожителя. Пили неделями.
Сашка перестал ходить домой. Спал в школьной кочегарке.
Полина узнала об этом не сразу. Я ей сказала.
— Полин. Там твой олимпиадник на угле спит.
Она побелела. Бросила тетради. Побежала в кочегарку.
Я за ней.
Сашка сидел на телогрейке. Грязный как черт. Делал уроки при свете тусклой лампочки.
— Ты почему не дома? — голос у Полины дрожал.
— Там эти… — Сашка шмыгнул носом. — Буянят. Дядя Коля с топором бегал. Я тетрадки испугался порвут.
— Собирай вещи.
— Куда?
— Ко мне пойдешь.
— Нельзя, — говорю я из дверей. — Полина. Подсудное дело. Затаскают.
— Пусть попробуют.
Она забрала Сашку к себе. Отмыла. Накормила. Он у нее в зале на диване поселился.
Деревня загудела.
— Видали? — шушукались бабы у автолавки. — Учителка с малолеткой живет.
— Совсем стыд потеряла.
— Нинка-то в полицию пойдет.
Нинка пошла не в полицию. Нинка пошла к Поле. С сожителем.
Вечер был теплый. Майский. Я копалась в огороде. Слышу — мат на всю улицу.
Иду к забору.
Нинка бьет кулаками в Полинину калитку. Сожитель, Колька, пьяно шатается рядом.
— Выводи пацана! — орала Нинка. — Шалава городская!
Полина вышла на крыльцо. В руках — черенок от лопаты.
— Ушли отсюда, — сказала она громко.
— Сына отдай! Он мне по закону положен.
— По какому закону? Ты его две недели не искала.
— А тебе какое дело? Выводи ублюдка!
— Сашка делает алгебру.
Колька хмыкнул. Сделал шаг к калитке.
— Слышь, учителка. Ты рамсы не путай. Мы сейчас зайдем и сами заберем.
Он толкнул калитку. Она была не заперта.
Полина шагнула навстречу. С размаху ударила черенком по деревянному забору прямо перед носом Кольки. Треск стоял на всю улицу.
— Только сунься.
Колька отшатнулся.
— Ты че, больная?
— Больная. У меня справка есть. От психотерапевта, — соврала Поля, не моргнув глазом. — Мне терять нечего.
Нинка завизжала:
— Я тебя засажу! Ты его совращаешь!
На шум вышли соседи. Степан. Дед Матвей. Бабы подтянулись.
— Что смотрите? — крикнула им Нинка. — Учителка пацана украла!
Все молчали.
Поля обвела всех взглядом.
— Значит так, — голос у нее стал стальной. Не девичий. — Слушайте все.
Она спустилась с крыльца. Подошла вплотную к забору.
— Школу я починила?
Тишина.
— Я спрашиваю, школу я починила? Сто пятьдесят тысяч всадила. Кто из вас хоть копейку дал?
Степан отвел глаза.
— Сашка на олимпиаде в районе первое место занял. Вы знали?
Тишина.
— Я его кормлю. Я ему одежду покупаю. Я его учу. Значит так. Сашка останется у меня, пока экзамены не сдаст. Кто сунется — переломаю ноги.
— Да ты не имеешь права! — подала голос Зинаида, толстая торговка. — Ты чужого ребенка держишь!
— А вы своего задержите. Чтоб он пиво за гаражами не пил, а уроки делал.
Зинаида вспыхнула.
Полина повернулась к Нинке.
— Хочешь сына забрать?
— Хочу!
— Верни мне деньги за куртку. Двенадцать тысяч.
— Ты охренела?
— Верни за питание за две недели. Пять тысяч.
— Нет у меня!
— Тогда иди протрезвей. Иначе я сейчас участковому позвоню. И расскажу, как Колька за Сашкой с топором гонялся. У меня свидетели есть.
Она кивнула на меня. Я аж присела. Но кивнула.
— Да, — говорю. — Видела. Бегал.
Колька попятился.
— Ну нахер, — пробормотал он. — Пошли, Нин. Ну его, этого утырка.
Нинка плюнула на калитку. Развернулась и ушла.
Народ начал расходиться. Неуютно стало людям. Словно им в душу наплевали, а они и ответить не могут. Потому что правда на ее стороне. Но злая какая-то правда. Не наша.
На следующее утро Сашка пошел в школу из дома Полины.
Чистый. Выглаженный. С рюкзаком новым.
А Полина созвала родительское собрание. Прямо в школьном дворе.
Пришли почти все. Даже те, кто никогда не ходил. Боялись.
Я тоже стояла у крыльца.
Поля вышла. В руках папка. Та самая. С договором из банка.
— Значит так, — начала она без здрасьте. — Я тут посчитала.
Она открыла папку.
— За ремонт крыши я плачу кредитом. В месяц отдаю двенадцать тысяч рублей. Плюс проценты.
Толпа напряглась.
— Я не прошу вас скидываться, — Поля обвела их глазами. — Вы все равно не скинетесь.
Кто-то выдохнул.
— Но я заберу эти деньги иначе.
Люди переглянулись.
— Митрич, — она посмотрела на старика. — У тебя внук в четвертом классе.
— Ну.
— Ты дрова для школы наколешь. Бесплатно. До зимы чтоб поленница была полная.
— Да с чего ради?! — возмутился Митрич.
— С того, что я крышу над твоим внуком залатала.
— Это государственное дело!
— Иди в администрацию, скажи им. Степан! — она перевела взгляд.
— Чего?
— У тебя дочь в восьмом. Крыльцо прогнило. Доски лежат за школой. В субботу выходишь и чинишь.
— Полина Андреевна, — встряла Зинаида. — Ты не заговаривайся. Мы тебе не крепостные.
— Не крепостные, — легко согласилась Поля. — Вы просто родители. Которым плевать.
— Ты как с нами разговариваешь?! — взвилась Зинаида.
— Как заслужили.
Полина захлопнула папку.
— Кто не согласен отрабатывать долг за ремонт — может переводить детей в соседнее село. За двадцать километров. Автобуса у нас нет. Будете пешком водить.
Гул пошел по толпе.
— Ты нас шантажируешь?
— Я спасаю школу.
— Да мы на тебя в РОНО напишем! Выгонят с волчьим билетом! — орала Нинка, пришедшая похмельная на задних рядах.
— Пишите, — Поля бросила папку на крыльцо. — Хоть в прокуратуру. Но пока я здесь директор, учитель и уборщица — правила будут мои.
Она развернулась и ушла в здание.
Толпа бушевала еще час. Ругали ее последними словами. Называли выскочкой. Истеричкой. Воровкой.
Говорили, что она специально Сашку прикормила, чтобы Нинку унизить. Что крышу она сделала ради премии, которой нет.
Я слушала это все и молчала.
В субботу утром я выглянула в окно.
У школы стучал молоток. Степан чинил крыльцо. Рядом пыхтел Митрич. Колол чурбаки тяжелым колуном.
Матерились, плевались, но делали.
А Полина сидела на крыльце и проверяла тетради. Сашка сидел рядом и решал уравнения.
Она осталась. Жесткая. Нелюбимая половиной деревни. Но своя.
Только вот я часто думаю. Правильно ли она сделала, что людей через колено переломала? Да, ради детей. Да, из своего кармана. Но нельзя же вот так, как барыня, чужими отцами командовать и чужих матерей с грязью мешать.
Или я чего-то не понимаю?