Последний день 1951 года. Старый человек дописывает письмо вождю. «Я умираю с ясным сознанием, что сделал всё, что было в моих силах для коммунистического дела и для нашей любимой страны».
Листок отложен. Жена задаёт вопрос, который висел в воздухе десятилетиями: не разочаровался ли он в своих идеалах?
Максим Максимович Литвинов смотрит на неё и отвечает с усмешкой: «Знаешь, как бывает — влюбляешься в молодую и прекрасную девушку и живёшь с ней. Проходит время, и она становится злобной старухой. Но деваться некуда…»
В скобках добавил: это не о тебе.
Вот и вся философия человека, который тридцать лет строил советскую дипломатию, знал о системе всё — и всё равно остался в ней до конца. Не из страха. Из какого-то странного, почти религиозного упрямства.
Назовём вещи своими именами. Литвинов — одна из самых недооценённых фигур советской истории. Не потому что о нём мало написано. А потому что написанное всегда стоит в тени чужого имени.
Меер-Генох Моисеевич Валлах появился на свет в июле 1876 года в Белостоке — тогда это была Гродненская губерния Российской империи. Семья еврейского торговца, реальное училище, затем армия. Пять лет солдатской службы.
После армии — должность управляющего на сахарном заводе в Киеве. Приличное жалованье, спокойная жизнь. Казалось бы, всё шло своим чередом.
Но в 1898 году что-то щёлкнуло.
Он вступил в Российскую социал-демократическую рабочую партию. Зачем человеку с хорошим местом рисковать всем этим — вопрос без простого ответа. Но он рискнул. Подпольная типография, листовки среди рабочих, конспиративные явки.
Полиция вычислила источник быстро. В 1901 году — Лукьяновская тюрьма в Киеве.
Через год его вытащили оттуда товарищи. Побег. Переправка в Швейцарию, где уже ждали многие — во главе с Владимиром Ульяновым.
Там Валлах стал Литвиновым. И заработал репутацию человека, который не подводит.
Любое поручение — в срок, без ошибок, без лишних вопросов. Швейцарские товарищи это ценили. Потом он отправился во Францию с очередным заданием — и его сдали. Кто именно, историки так и не установили точно.
Французы не стали возиться: выслали в Англию.
Так Меер-Генох Моисеевич Валлах из Белостока оказался в Лондоне. И прожил там десять лет.
И вот тут история делает кое-что интересное.
Эти десять лет в «логове империалистов» — как потом скажут его коллеги по партии — сформировали дипломата совершенно другого уровня. Он выучил английский до идиомального совершенства. Понял, как устроена британская система изнутри. Стал тем, кого потом назовут «революционером в смокинге».
В Лондоне он встретил Айви Лоу — молодую британскую подданную, увлечённую русской литературой. Ему было около сорока, ей — значительно меньше. Красавцем он не был. Но умом и манерами покорил её совершенно.
Она вышла замуж за большевика. И, судя по всему, не пожалела.
Революция 1917 года застала Литвинова в Лондоне. Он немедленно стал неофициальным представителем молодой советской республики в Великобритании — кому, как не ему, знавшему страну вдоль и поперёк.
А потом случился август 1918 года.
В Москве арестовали британского дипломата — Брюса Локкарта, обвинённого в заговоре против советского правительства. В ответ 6 сентября в Лондоне задержали Литвинова. Предъявили шпионаж в пользу России.
Месяц. Ровно месяц они держали друг друга в заложниках. Потом обменяли.
Литвинов вернулся. И начался, пожалуй, самый важный период его жизни.
С 1930 года он возглавил Наркомат по иностранным делам. И то, что он делал следующие девять лет, было настоящей дипломатической работой — в стране, которая дипломатию считала буржуазным пережитком.
Он налаживал отношения с западными государствами. Добился признания СССР Соединёнными Штатами в 1933 году — после пятнадцати лет взаимного игнорирования. Активно сотрудничал с Лигой Наций, которую в кулуарах называли «недоношенной ООН». Выстраивал систему коллективной безопасности против нараставшего фашизма.
Казалось бы, незаменимый человек.
Но в 1939 году Сталину понадобился другой путь.
Гитлер рвался к союзу с Советским Союзом. Литвинов — еврей, убеждённый антифашист, человек с британской женой и западными связями — был в этой комбинации лишним элементом. В мае 1939 года его убрали.
Молотов занял кресло. В августе подписал пакт с Риббентропом. Имя «Молотов–Риббентроп» вошло в учебники истории.
Имя Литвинова — нет. Или почти нет.
Это не случайность. Это закономерность.
Пока его коллег арестовывали одного за другим — а в годы Большого террора наркомат иностранных дел был выкошен практически под корень — Литвинов жил. Пониженный в должности, отстранённый от дел, но живой.
Почему его не тронули? Этот вопрос до сих пор не имеет окончательного ответа. Он десять лет жил в Лондоне. Его жена была британской подданной. По логике эпохи — готовый враг народа.
Ходила версия, что именно Литвинов в своё время организовал переправку в Россию нескольких обученных за границей агентов, и это был его негласный страховой полис. Но эта версия, как честно признавали сами историки, ничем документально не подтверждена.
Может быть, Сталин просто не решился трогать человека, которого знали на Западе. Может быть, оценил полезность. А может быть, в этом и есть главный парадокс: именно чужеродность Литвинова — его западность, его «несоветскость» — защитила его там, где полная лояльность других людей не спасла.
После двух инфарктов, в 1946 году, он ушёл в отставку. Ему было семьдесят лет.
Последние годы — тихо, в Москве, рядом с Айви. Той самой англичанкой, которая когда-то вышла замуж за подпольщика и осталась с ним до конца.
31 декабря 1951 года Максим Максимович Литвинов умер.
Письмо вождю было написано. Разговор с женой о злобной старухе — состоялся. Точка.
Я думаю вот о чём. Он прожил жизнь между двумя мирами — и не принадлежал ни одному до конца. Слишком западный для советской системы. Слишком советский, чтобы уйти из неё, когда ещё можно было.
Он не разочаровался в идеалах. Он просто понял раньше других, что идеалы и система — это разные вещи. И научился с этим знанием жить.
Большинство его коллег такой возможности не получили.