Сиделку мне привели в четверг. А в воскресенье вечером она постучалась в мою комнату, присела на краешек стула и сказала:
— Людмила Андреевна, я так не могу. Вы должны знать, за что мне на самом деле платят.
Но лучше по порядку.
Странности у меня начались ещё в мае. Очки нашлись в холодильнике, на полке с сыром. Соль оказалась в сахарнице — я испортила себе утренний чай и полдня ходила сама не своя.
Потом пропала расчёска. Потом квитанции, которые я всегда кладу в ящик под телевизором, обнаружились в кладовке, в коробке с ёлочными игрушками.
Стыдно признаться, но я начала себя бояться. Записывала на листочке, что куда положила. Проверяла плиту по три раза. И молчала — кому расскажешь такое? Сын решит, что мать сдаёт.
Сын и решил. Только не сам.
— Мам, мы с Жанной посоветовались, — Олег сидел на моей кухне и разглядывал скатерть. — Мы тебе помощницу нашли. Надежда, женщина хорошая, с опытом. Будет приходить на день.
— Олежка, я не лежачая. Мне шестьдесят восемь, я сама кому хочешь помогу.
— Мам, ну не спорь, — вступила Жанна. Голос у неё был мягкий, как у диктора из передачи про здоровье. — Мы же волнуемся. Вы вон чайник на той неделе забыли, хорошо я зашла цветы полить.
Про чайник я не помнила. Совсем. И от этого «не помнила» внутри стало так муторно, что я согласилась.
Мне было проще согласиться, чем доказывать собственному сыну, что я в своём уме.
Надежда оказалась крепкой женщиной лет сорока пяти, с сумкой через плечо и усталыми глазами. С порога развернула бурную деятельность: суп сварила, полы протёрла.
В моём доме запахло чужим. Её едой — она клала в суп какую-то приправу, от которой у меня щипало в носу. Её мятными леденцами. Даже полы после её тряпки пахли не моим мылом, а чем-то больничным.
Я сидела в своём кресле, как гостья, и смотрела, как чужая женщина хозяйничает в моей кухне.
А ещё она была любопытная. Не по-бабьи, не про жизнь — про вещи.
— Людмила Андреевна, а документы вы где держите? Ну мало ли что, я ж должна знать, паспорт там, полис...
— А это у вас что за коробочка на серванте? Жестяная, красивая. Из-под чая, что ли, индийского?
— А сберкнижки у вас сохранились? Сейчас, говорят, по старым вкладам компенсации дают...
Коробочка на серванте у меня и правда из-под индийского чая, со слоном. В ней я держу самое дорогое: письма от мужа с северов, Олежкину первую пропись и старую сберкнижку. На книжке той — сорок два рубля девяносто копеек, всё, что осталось от наших с Гришей накоплений после девяносто первого года. Держу не ради денег. Ради почерка, которым записаны цифры.
Про коробочку я Надежде не ответила. Перевела разговор на суп.
В пятницу приехала Жанна — «проведать». Привезла зефир, села, спросила про давление. Потом взяла мою хрустальную вазочку с конфетами, долго перебирала конфеты пальцами, каждую ощупывая, одну надкусила, поморщилась, положила обратно надкушенной стороной вниз — и выбрала другую.
Я смотрела на эту конфету со следами её зубов среди остальных и не могла отвести глаз.
Уходя, Жанна минут десять шепталась с Надеждой в прихожей. До меня долетело только «фиксируй» и «по вторникам».
В субботу я поймала Надежду в своей спальне. Она стояла у комода и фотографировала на телефон открытый верхний ящик.
— Надя. Вы что делаете?
Она вздрогнула так, что телефон чуть не выронила.
— Я... Людмила Андреевна, я порядок хотела навести, а тут смотрю, у вас лекарства вперемешку, я для памяти сняла, чтобы потом по местам...
Врала она плохо. Щёки пошли пятнами, глаза убежали в угол. Я ничего не сказала. Ушла на кухню и стала ждать, что будет дальше.
Дальше было воскресенье. Тот самый стук в дверь моей комнаты.
Надежда села на краешек стула, сцепила руки на коленях и заговорила — глухо, глядя в пол:
— Меня наняли не за вами ухаживать. То есть ухаживать тоже, но это... для вида. Жанна Викторовна мне отдельно платит. За другое.
— За что же?
— Первое — записывать за вами странности. Куда что не туда положили, что забыли, что перепутали. Фотографировать и ей отправлять. Каждый вечер отчёт. Второе... — она сглотнула. — Найти, где вы документы на квартиру держите. И сберкнижки. Она сказала: «Там у старухи заначка, я знаю, она всю жизнь копила».
Я сидела очень прямо. Руки сами разглаживали складку на юбке — туда-сюда, туда-сюда.
— А третье?
— А третье я вчера поняла, — Надежда подняла глаза. — Очки ваши в холодильнике. Соль в сахарнице. Это ведь до меня началось, да? По вторникам и пятницам?
По вторникам и пятницам Жанна приходила поливать цветы. У неё ключи. Полгода уже.
— Она мне вчера прислала: «В понедельник положи её очечник в мусорное ведро, аккуратно, сверху прикрой. Вечером Олег заедет — пусть при нём ищет». Я всю ночь не спала, Людмила Андреевна. У меня у самой мать. Я сиделка, а не... вот это вот всё.
Она достала телефон и протянула мне. Я читала переписку долго. Там было про пансионат — «для активных пожилых, я уже узнавала». Про то, что «Олега надо дожать, он размяк». Про квартиру: «сдадим, это же её деньги и будут, на пансионат».
Всё для меня. Всё ради меня. Даже мусорное ведро с очечником — ради меня.
Плакать не хотелось. Хотелось разложить всё по полочкам — я так всю жизнь делала, я тридцать лет в бухгалтерии проработала. Дебет, кредит, сальдо.
— Надя, — сказала я. — А отчёты вы ей писать продолжайте. Как договаривались. Только теперь мы их будем вместе сочинять.
Надежда посмотрела на меня — и медленно, впервые за три дня, улыбнулась.
Неделю мы играли по её правилам. Надя отправляла отчёты: «забыла выключить свет в ванной», «искала тапки, нашла в прихожей». Скучные, мелкие — но Жанне хватало. Она отвечала смайликами и торопила: «про документы узнала?»
В следующее воскресенье я позвала их на обед. Сама. Сказала: соскучилась.
Жанна пришла нарядная, с тортом. За столом была нежность сама: и «мамочка», и салфеточку мне на колени. К компоту подобралась к главному:
— Мы тут с Олегом смотрели один пансионат... Вы не подумайте, это не то что раньше! Там кружки, бассейн. Продадите... то есть сдадите квартиру — и на всё хватит.
Олег молчал и смотрел в тарелку. Ему было неловко — я видела. Им, размякшим, можно было ещё месяц крутить как угодно.
Я встала, взяла с серванта жестяную коробку со слоном и поставила на середину стола.
— Вот, Жанночка. Ты же её три недели ищешь. Открывай.
Она не пошевелилась. Улыбка на лице осталась, а глаза уже бегали.
Я открыла сама. Достала сберкнижку, положила перед ней.
— Сорок два рубля девяносто копеек. Вклад девяностого года. Вот вся заначка, про которую ты Наде писала. Остальное там — письма и Олежкина пропись. Хочешь — сфотографируй, отправь себе отчётом.
— Мам, ты о чём?.. — Олег поднял голову.
— Надя, — попросила я.
Надежда достала телефон и ровным голосом, как диктант, прочитала. Про «фиксируй». Про очечник в мусорном ведре. Про «Олега надо дожать». Потом просто положила телефон перед Олегом, и он читал сам — долго, дважды возвращаясь к началу.
Жанна пошла красными пятнами:
— Это вырвано из контекста! Я заботилась! Олег, ну скажи ей! Я одна обо всех думаю, я ночей не сплю!
Раньше от этого её тона у Олега опускались плечи. Я видела это годами. А тут он поднял на неё глаза и спросил тихо:
— Очки в холодильник — тоже ты?
Она открыла рот. И закрыла. На этот вопрос у неё контекста не нашлось.
— Ключи, Жанна, — сказала я ровно. — От моей квартиры. На стол, пожалуйста. Цветы я как-нибудь сама полью.
Они ушли порознь: она — хлопнув дверью, он — задержавшись в прихожей на целую минуту. Стоял, мял ботинком коврик, потом сказал:
— Мам. Прости меня. Я ведь почти поверил.
— Почти — не считается, — ответила я. И добавила: — Позвони, как доедешь.
Он позвонил. И теперь звонит сам, среди недели, просто так — я по голосу слышу, что из машины, один.
Ключи Жаннины лежат в ящике под телевизором, рядом с квитанциями, которые больше никуда не переезжают. Очки мои живут на серванте, соль — в солонке. Удивительное дело: за месяц я не забыла и не перепутала ничего.
Надя приходит по субботам. Не работать — чай пить. Она теперь у Зинаиды с третьего этажа помощницей, я её сама и сосватала.
Вазочку хрустальную я вымыла с содой, конфеты высыпала все до одной и купила новые. Мелочь, а приятно.
А как вы считаете: правильно, что я устроила это при сыне, — или с невесткой надо было разбираться один на один, не ломая ему семью?