Махидевран стояла в тени старого кипариса, чьи ветви, чёрные и густые, опускались почти до самой земли, скрывая её от посторонних глаз. Она смотрела на аллею, где в лёгкой, почти невесомой дымке весеннего света медленно прогуливались двое. Сулейман и Хюррем. Они шли рядом — не слишком близко, чтобы не нарушать приличий, но достаточно близко, чтобы любой, кто смотрел на них, понял: между ними есть то, чего нет у других.
Часть первая, в которой небо затягивается тучами
Весенний сад Эски Сарая, ещё не успевший нарядиться в полную силу, но уже дышавший той особенной, предгрозовой свежестью, которая бывает только в дни, когда солнце борется с облаками за власть над небом, был тих и безмятежен.
Ветер, ленивый и тёплый, шевелил ещё не распустившиеся до конца листья платанов, и они, зелёные и липкие от молодого сока, шелестели, словно перешёптываясь о чём-то, что не предназначено для человеческих ушей. Где-то вдалеке, за стенами дворца, слышался приглушённый гул города — голоса торговцев, ржание лошадей, крики погонщиков верблюдов, — но здесь, в этом замкнутом мире, царила та особенная, почти звенящая тишина, которую нарушали лишь пение птиц да мерный плеск воды в мраморных фонтанах.
Султан был уже в высокой белой чалме, которая делала его ещё выше и стройнее. Он шёл, чуть наклонив голову к Хюррем, и что-то говорил ей — тихо, почти шёпотом, так, что даже ветер не мог донести его слов до ушей Махидевран.
Махидевран смотрела на них, и в груди её, там, где когда-то билось сердце, полное надежд и любви, теперь разрасталась холодная, липкая пустота. Она помнила те времена, когда Сулейман был шехзаде, когда они жили в Манисе, когда он смотрел на неё так же, как сейчас смотрел на Хюррем. Она родила ему Мустафу — сына, который был старше всех детей Хюррем, сына, который был красив, умён и достоин трона. И она была уверена, что её положение при нём — самое главное, самое почётное, самое непреложное.
Но потом появилась она. Смешливая. Её смех иногда приходил к Махидевран в ночных кошмарах. Сулейман изменился. Он вспомнил про стихи, писал их для Хюррем и потом читал своим бархатным голосом долгими ночами. Он дарил ей драгоценности, которые раньше дарил только Махидевран. И теперь Сулейман был так же далек от Махидевран как та пресловутая великая китайская стена, скрывающая таинственную страну восходящего солнца.
Она сжала пальцы так, что ногти впились в ладонь.
«Сколько же у тебя детей, Хюррем, — думала она, глядя на аллею. — Мехмед, Михримах, Селим, Баязид, Джихангир. Пятеро. Пятеро детей, которые привязывают его к тебе. И у каждого из них — твоя кровь, твоя улыбка, твоя хитрость. А у меня — только Мустафа. Один. И я должна сделать всё, чтобы он выжил. Чтобы он стал султаном. Чтобы твои дети не отняли у него то, что принадлежит ему по праву».
Какое-то время назад Сулейман вернулся в шатёр после того, как нашёл незадачливых беглецов шехзаде. Он был невероятно сердит — это было видно по его лицу, по тому, как он сжал губы, как его пальцы слегка подрагивали. Он объявил всем, что шехзаде наказаны.
Махидевран, услышав это, внутренне встрепенулась. Она подумала, что сейчас начнётся то, чего она так долго ждала: гнев Сулеймана обратится на Хюррем. Ведь это её дети нарушили порядок, её дети ослушались отца, её дети опозорили его перед всем двором. И если Сулейман разгневан на них, значит, он разгневан и на ту, кто их родила, кто воспитала их такими непослушными.
Но Хюррем, как всегда, оказалась быстрее и хитрее. Она не стала ждать, пока гнев султана обратится на неё. Она подошла к нему, что-то тихо сказала — Махидевран не слышала, что именно, — и вдруг лицо Сулеймана, которое только что было таким хмурым и суровым, смягчилось. Он посмотрел на неё, и в его взгляде, который только что горел холодным гневом, появился интерес.
А потом Хюррем позвала Михримах.
Девочка подошла к отцу, и в её руках был небольшой свиток — видно, приготовленный заранее. Она поклонилась, как учили, и начала читать. Голос её, звонкий и чистый, разносился по саду, и Махидевран слышала каждое слово.
«Ты — солнце, что взошло над миром, И тень твоя — покой для всех земель. Цветы склоняются перед тобою, И ветер шепчет имя твоё в листве...»
Это были стихи. О природе, о весне, о том, как мир просыпается под взглядом повелителя. Махидевран узнала слог — это был сам Сулейман - Мухибби, падишах написал это в память о своём отце. Он писал эти стихи, и теперь его дочь читала их ему, и в её голосе, ломком и немного неуверенном, но таком искреннем, было столько любви, что Сулейман совершенно преобразился. Он с трепетом и лаской смотрел на дочь, которая казалась ему звонкоголосой пери, что оставила на время свой волшебный лес и явилась к нему для утешения и радости.
Сулейман слушал, и его лицо, которое только что было таким суровым, становилось всё мягче и мягче. Он подошёл к дочери, положил руку на её плечо, и когда она закончила, он наклонился и поцеловал её в макушку. Потом он повернулся к Хюррем, и в его взгляде не было уже ни гнева, ни раздражения. Только тепло. Только та особенная, тихая благодарность, которую мужчины чувствуют к женщинам, когда те помогают им забыть о гневе.
«Она использует своих детей, — думала Махидевран, и горечь, смешанная с завистью, поднималась в её горле, как жёлчь. — Она использует их, чтобы привязать его к себе. Она выучила их, как попугаев, читать стихи, чтобы он видел в них продолжение себя. И он, глупец, не замечает этого. Он видит только любовь. Только нежность. Только то, что они — его дети. А то, что они — её оружие, он не хочет замечать».
Она смотрела, как Сулейман и Хюррем, взяв Михримах за руки, пошли по аллее, направляясь к фруктовым деревьям, где, как говорили, уже зацвели самые первые отважные цветы. Сулейман что-то говорил дочери, та смеялась, и её смех, звонкий и беззаботный, разносился по саду, как музыка. Хюррем шла рядом, и её лицо было спокойно и безмятежно, как у женщины, которая знает, что всё идёт так, как должно. Напрасно Махидевран искала в ней хоть тень беспокойства из-за Селима и Баязида, хасеки великолепно умела владеть собой в присутствии повелителя. Она знала, что сейчас самое главное увести его от гнева, а уж после она разберётся с остальным.
И тогда Махидевран поняла, что ей здесь больше нечего делать. Она не вынесет этого зрелища — счастливого отца, счастливой дочери и той, кто отнял у неё всё, но при этом выглядит так, будто она ничего не отнимала.
Она вышла из тени кипариса и быстро, почти бегом, направилась вглубь сада, туда, где за густыми зарослями жасмина и шиповника начиналась тропинка, ведущая к старой беседке, которую редко кто посещал. Она знала, что Мустафа, наверное, всё ещё там, у восточной стены, где он любил сидеть и разговаривать с Мехмедом. Эти двое — её сын и сын Хюррем — часто беседовали о чём-то, чего другие не слышали, и хотя Махидевран не одобряла этой дружбы, она знала, что запрещать её бессмысленно. Мальчики сами решали, с кем им говорить.
Она подошла к беседке, но остановилась, не дойдя нескольких шагов. Из-за плетёных стен, увитых сухим плющом, доносились голоса. Мустафа и Мехмед. Они говорили о чём-то серьёзном — их голоса были низкими, почти взрослыми, и в них слышалась та особая, сосредоточенная интонация, которая появляется у мальчиков, когда они обсуждают что-то важное.
Махидевран огорчилась, она надеялась найти сына одного.
— Ты понимаешь, что это значит? — говорил Мехмед, и голос его, обычно такой спокойный и ровный, звучал взволнованно. — Когда ты отправишься в санджак, твои подданные будут клясться тебе в верности.
— Я знаю, — отвечал Мустафа. — Мой отец рассказывал мне об этом. Когда шехзаде достигает определённого возраста, его отправляют в провинцию, чтобы он научился управлять.
— Ведь ты поедешь в Сарухан, — продолжал Мехмед, и в его голосе слышалось то самое, почти взрослое понимание, которое появляется у детей, когда они начинают осознавать, как устроен мир. — Это ещё и знак того, что тебя признают. Что ты — достоин. Что ты — наследник.
Махидевран замерла, прислушиваясь. Она знала, что этот разговор — не просто мальчишеская болтовня. Это было обсуждение того, что вскоре должно было произойти. Мустафе уже исполнилось пятнадцать, и Сулейман, как и все султаны до него, должен был отправить его в санджак — в провинцию, где он будет набираться опыта, где он будет готовиться к тому дню, когда станет султаном.
«Сарухан, — подумала Махидевран, и сердце её, только что сжавшееся от боли, начало биться быстрее. — Это значит, что его признают. Что его увидят. Что он станет не просто шехзаде, а тем, кто может стать султаном. Это будет первый шаг к тому, чтобы он занял трон».
Её настроение улучшилось. Она развернулась и пошла по тропинке, которая вела вглубь сада, туда, где старые камни, поросшие мхом, хранили влагу даже в самые сухие дни. Тропинка была узкой, и ветви деревьев, переплетаясь над головой, создавали зелёный туннель, в котором царил полумрак. Здесь, в этой тени, было прохладно и тихо, и только редкие солнечные зайчики, пробиваясь сквозь листву, падали на землю, как золотые монеты.
Она шла медленно, и мысли её, путаясь и перебивая друг друга, текли, словно вода. Она думала о Мустафе, о том, как он вырос, каким он стал красивым, умным, сильным. А ведь ещё вчера он хватался своими маленькими ручками за её локоны и она счастливо смеялась, а её смеху вторил Сулейман, который не сводил взгляда со своей Махидевран. Её молодость пролетела, как ветер, что приносит запах моря и соли — и уходит, оставляя только воспоминания о том, что когда-то было.
Махидевран получила имя, которое на персидском означает «та, чья красота никогда не увядает» , однако сама судьба распорядилась иначе. Её счастье, подобное утренней росе на лепестках розы, испарилось под лучами солнца, когда на небосклоне гарема взошла новая звезда.
Она остановилась, прислонившись к стволу старого платана, и закрыла глаза. Ветер шевелил её светлые волосы, и они, мягкие и невесомые, касались её щёк, как прикосновение невидимых рук. Она вдруг почувствовала себя такой одинокой, такой ненужной, такой забытой, что слёзы, которые она так долго сдерживала, начали подступать к глазам.
Но она не позволила им пролиться. Она была Махидевран, матерью Мустафы, женщиной, которая знала, что такое быть сильной.
Она открыла глаза и сделала глубокий вдох, чувствуя, как прохладный воздух наполняет её лёгкие, успокаивая бешеный стук сердца. Она уже собралась идти дальше, когда услышала шаги. Лёгкие, почти неслышные, но отчётливые в этой тишине. Она подняла голову и замерла.
На тропинке, в нескольких шагах от неё, стояла Хюррем.
Часть вторая, в которой весенний дождь становится свидетелем ненависти
Они смотрели друг на друга. Две женщины. Две соперницы. Две матери, каждая из которых боролась за своего ребёнка, за свою любовь. Солнечный свет, пробиваясь сквозь листву, падал на них, создавая причудливую игру теней и бликов, и в этом свете они казались почти нереальными — две фигуры из старинной легенды.
Солнце, ещё час назад такое щедрое и тёплое, медленно пряталось за набегающие облака. Ветер, дотоле ленивый и тёплый, стал порывистее, и в его шелесте, в его прохладных прикосновениях к лицу, чувствовалось тревожное предчувствие, которое бывает перед грозой.
Хюррем стояла на тропинке, глядя на Махидевран, и в её взгляде, спокойном и внимательном, не было ни вызова, ни угрозы. Только тихое, почти любопытное наблюдение, как у кошки, которая видит мышь, но не торопится её ловить.
— Я рада, что мы встретились здесь, — начала Хюррем, и голос её был мягок и текуч, как тёплый мёд. — В саду, где всё так красиво. Где цветы ещё не распустились, но уже обещают нам свою красоту.
Махидевран только усмехнулась в ответ.
— Мы так долго живём рядом, — продолжала Хюррем, и голос её стал тише, почти задумчивым. — Видим друг друга каждый день. Но мы никогда не говорили по-настоящему. Правду вообще говорят редко, особенно женщины в гареме.
Она помолчала, давая словам осесть в тишине.
— Я знаю, что ты не любишь меня, — сказала она наконец. — И я не виню тебя за это. Я понимаю, почему ты чувствуешь ко мне ненависть. Я пришла в гарем позже тебя, родила султану детей, которые стали угрозой для твоего сына, забрала его любовь, которая когда-то принадлежала тебе. Если бы я была на твоём месте, я бы тоже ненавидела.
Махидевран смотрела на неё, и в её глазах, которые только что были такими внимательными и настороженными, мелькнула искра удивления.
— Что ты хочешь сказать? — спросила она, и голос её, который она пыталась сделать ровным, дрогнул на последнем слове. — Ты пришла сюда, чтобы признаться, что ненавидишь меня? Или чтобы попросить прощения?
— Ни то, ни другое, — ответила Хюррем. — Я пришла, чтобы понять. Чтобы узнать правду. Чтобы расставить всё на свои места.
— Ты знаешь, что в гареме случилось много странных вещей, — продолжала Хюррем, и голос её стал тише. — Мёртвая птица в моей постели, например... Смерть Айше. А недавно умерла моя служанка Рукийя...
— Ты подозреваешь меня, — сказала Махидевран , приподняв тонкие брови. — Я не подкладывала мёртвую птицу в твою постель. Что за дикость! Что за странные обвинения!
Хюррем внимательно следила за лицом Махидевран.
— Но как я могу тебе верить? Ты была так любезна, прислала мне прекрасный шарф...
Махидевран злорадно улыбнулась.
— Ах, это, — сказала она, и голос её стал выше, почти резким, — ты так огорчилась из-за прекрасного чинтамани, который я искусно вышивала для тебя. Изрядно же ты расстроилась, увидев его. Видишь, ты не одна такая мастерица, и до тебя тут уже были вышивальщицы по тонкому полотну! И чего ты теперь вспомнила ту несчастную птицу, это плод твоих грехов, тщеславия и жадности!
Хюррем больше не могла слушать эту женщину, было ясно, что она хочет запутать её, навести туману, но не выйдет.
— Не нужно тут раскидывать свою лживую паутину, Махидевран. Ты отравила шарф, убить меня задумала! А тот манжет, что нашли в руках убитой Айше! Та же ткань, те же нити! Всё один к одному! Убийца!
— Ох и горазда ты на клевету, — прошипела Махидевран. — Змея! Ни один яд тебя не берет, поганая собака! Я у.бью тебя...
-Вот как! Теперь понятно, чем ты занимаешься в своих одиноких покоях, - закипая, крикнула Хюррем, - это из-за тебя мои роды чуть не закончились см.ертью для меня и шехзаде Джихангира! Твои руки давно уже тянутся ко мне!
Хюррем затрясло при мысли о Джихангире, о его печальной участи. Она вскинула руку, указывая на соперницу. Махидевран, сцепив зубы, сделала шаг вперёд, и в этом движении, быстром и отчаянном, было столько неожиданной силы. Хюррем видела, как её руки, сжатые в кулаки, трясутся. Её лицо, бледное и искажённое гневом, стало почти неузнаваемым. Воздух между ними становился плотнее, напряжение достигло своего предела.
Махидевран бросилась на Хюррем, и в этом движении, быстром и яростном, было столько столько боли, столько ненависти, что Хюррем не успела уклониться. Махидевран схватила её за отворот платья, остервенело дернула, и ткань, тонкая и непрочная, с треском разорвалась, обнажая белое плечо. Обе они почти упали в растущий рядом кустарник. Ветви ближайшего дерева, старого шиповника, царапнули Хюррем по щеке, оставляя тонкие, кр.овавые полосы.
Хюррем вскрикнула, пытаясь вырваться, но Махидевран держала её неожиданно крепко, и в её глазах, которые только что были полны слёз и отчаяния, теперь горела та особенная, почти животная ярость, которая появляется у людей, когда они теряют контроль над собой. Она была сильнее, чем казалась, и её пальцы, длинные и тонкие, сжимали ткань с такой силой, что казалось, они хотят разорвать её на части.
И в этот момент с двух сторон тропинки послышался топот ног. Чичек и Бибинур прибежали на крики.
— Госпожа! — крикнула Чичек, бросаясь к Хюррем и пытаясь оттащить Махидевран. — Госпожа, что случилось? Вы ранены?
— Госпожа! — крикнула тут же и Бибинур, бросаясь к Махидевран и пытаясь успокоить её. — Госпожа, пожалуйста, успокойтесь! Вы делаете больно себе!
Они оттащили их друг от друга, и две женщины, тяжело дыша, стояли на тропинке, глядя друг на друга. Хюррем прижимала ладонь к разорванному платью, и её плечо, белое и нежное, было открыто взглядам. На её щеке, там, где ветви шиповника оставили свои следы, тонкие струйки кр.ови стекали вниз, царапины оказались глубокими. Махидевран стояла, тяжело дыша, и её руки, только что сжимавшие ткань, теперь безвольно висели вдоль тела.
Где-то вдалеке прогремел гром, и первые капли дождя, холодные и тяжёлые, упали на их лица. Небо, которое недавно было ясным и голубым, теперь окончательно затянулось плотными тучами, и ветер, поднявшийся с новой силой, зашелестел в листве, срывая первые, ещё слабые листья. Дождь, начавшись внезапно, как будто природа хотела смыть эту сцену, становился всё сильнее, превращая тропинку в мокрую, скользкую дорогу, по которой трудно было идти.
— Ты заплатишь за это, — сказала Хюррем. — Ты заплатишь за всё.
— Это ты будешь платить всю свою жизнь! — ответила Махидевран. — Своими детьми, у тебя их много!
Она развернулась и пошла обратно, оставляя за собой следы слёз и гнева. Бибинур хатун, бросив испуганный взгляд на Хюррем, побежала за ней. А Хюррем осталась стоять под дождём, прижимая ладонь к разорванному платью, и смотрела им вслед. Вода, холодная и тяжёлая, стекала по её лицу, смешиваясь с кровью и смывая её вниз, на землю, где уже начали образовываться лужи, отражавшие тёмное, грозовое небо.
Она повернулась к Чичек, которая стояла рядом, бледная и испуганная, сжимая в руках платок, чтобы приложить его к ране госпожи.
— Идём, — сказала Хюррем.
Она пошла по тропинке, и Чичек, не говоря ни слова, последовала за ней. Дождь, который только начинался, теперь лил как из ведра, и вода, холодная и тяжёлая, стекала по их лицам. Ветер, поднявшийся с новой силой, завывал в кронах деревьев, и где-то вдалеке, за стенами дворца, слышался приглушённый гул Константинополя, чьи дома и улицы уже изрядно промокли под этим проливным дождем.
Все главы истории под названием "Когда загорится Старый дворец" находятся здесь.