Я поднялась из-за стола, чтобы принести хлеб. Валера тут же взял мой стул и переставил его к стене.
— Сядешь там, у двери, — сказал он. — Маме тяжело вставать, пусть она пересядет ближе к середине.
— Ты мог хотя бы спросить.
— Ань, тебе всё равно весь вечер ходить на кухню.
За столом было девять человек. Его мать Тамара Ильинична, его сестра Люда с мужем, двое их детей, сосед Пал Палыч с женой и племянник Валеры, студент. Все они ели мой сыр.
Я осталась стоять с салфеткой в руке. Я даже не заметила, когда успела её взять.
— Валер, — сказала Люда и посмотрела в тарелку.
Больше никто ничего не сказал.
Тамара Ильинична отодвинула тарелку на сантиметр и поправила её обратно.
— Ничего страшного, — сказала она. — Аня же не обиделась. Аня у нас понимающая.
Тамара Ильинична пересела на освободившееся место. Валера подал ей чистую вилку, а потом потянулся к сыру.
— Вот этот попробуйте, — сказал он Пал Палычу. — Это с тмином. Я в прошлом месяце в «Медную гору» такой возил, они двенадцать килограммов взяли.
Я ушла на кухню. В кухне на плите стояла кастрюля с сывороткой, которую я не успела убрать, и я убрала её. Потом вымыла руки. Потом стояла и смотрела на воду.
За стеной засмеялись.
Я вернулась с хлебом, потому что хлеб кончался, и надо было принести. Я поставила доску на угол стола и осталась стоять.
***
Всё началось за неделю до этого, с телефонного звонка в пять утра, когда я шла в загон.
— Аня, ты не спишь? — Тамара Ильинична никогда не спрашивала, спит ли Валера. Она спрашивала меня.
— Не сплю. Дою.
— У Люды день рождения двадцать второго. Валера сказал, у вас соберёмся.
Я стояла с подойником у калитки, и Верка, старая коза, уже тёрлась рогом о столб.
— Двадцать второго я варю партию. У меня заказ.
— Ну сваришь на день раньше.
— Не выйдет на день раньше. У меня закваска по графику.
— Аня. — Она вздохнула. — Ну ты же дома.
Вот это «ты же дома» я потом слышала весь день, пока чистила загон, пока таскала мешок с комбикормом от машины к сараю, пока стояла в сыроварне и снимала формы с полки.
Я сварила партию двадцатого, ночью, и не спала до четырёх. Двадцать первого ездила в город, отвезла в ресторан четырнадцать килограммов, взяла деньги, купила на них мясо, сметану, овощи, торт для Люды и три бутылки вина, потому что Валера сказал — купи нормального, не позорь.
Двадцать второго с шести утра я готовила.
Валера в это время мыл машину.
***
Я не сразу начала терпеть. Я сначала объясняла.
Когда мы только сошлись — восемь лет назад, я уже держала четырёх коз и жила в доме, который остался от бабки, — я объясняла ему, что дойка не сдвигается. Что козу нельзя подоить в двенадцать, если она привыкла к семи. Что сыр — это не варенье, его нельзя переставить на другой день.
Он кивал. Он тогда возил меня на рынок и стоял со мной за прилавком, и это было хорошо. Он умел говорить с людьми. Я не умею. Я могу час рассказывать про закваску, а человек хочет услышать: «Берите, вкусно».
Потом он взял на себя город. Рестораны, кафе, доставку. Ему это шло. Он приезжал вечером, бросал на стол пачку денег, и говорил: «Ну что, фермерша, накормила Москву?»
И я смеялась.
А потом это как-то повернулось. Не помню день. Помню, что он стал говорить «я сдал», «я договорился», «мне подняли цену». И один раз при своей матери сказал: «Аня коз пасёт, а бизнес на мне».
Я тогда поправила: сыр варю я. Он сказал: «Ну да, ну да» — и налил ей чаю.
Я не стала настаивать. Мне казалось — какая разница, кто что сказал, если деньги общие и живём мы вместе.
***
Гости сидели до вечера.
Я подавала. Второй раз я села только тогда, когда все уже пили чай, и села на тот стул, который он поставил к стене, у двери. Оттуда стол был виден боком.
Тамара Ильинична рассказывала Пал Палычу, как её сын поднялся.
— Он же с нуля. Приехал сюда — тут развалина была, коза одна, забор лежит. Всё сам.
— Коз было четыре, — сказала я от двери.
Она посмотрела на меня.
— Что, Ань?
— Коз было четыре. И забор стоял. Мы его перекладывали в позапрошлом году.
— Ну ты не придирайся к словам, — сказал Валера.
Люда налила себе чаю и стала мешать сахар. Мешала долго, дольше, чем нужно.
Племянник-студент спросил, а можно посмотреть, как коз доят, ему для видео. Валера сказал: «Да пойдём, покажу».
Он повёл его в загон. Я слышала через окно, как он объясняет: «Вот эта — Верка, она у нас старшая, самая молочная». Верка его не подпускает. Она его укусила за рукав два года назад и с тех пор не подпускает. Он стоял у ограды и рассказывал.
Я убирала со стола.
Пал Палыч, проходя мимо с пустой тарелкой, сказал:
— Хороший сыр, Ань. Валерка молодец, поставил дело.
Я взяла у него тарелку.
— Спасибо, — сказала я.
Потом я долго стояла у раковины и мыла одну и ту же чашку.
***
Ночью Валера пришёл в спальню поздно, лёг, повернулся ко мне спиной и сказал в подушку:
— Ты чего мать при всех поправляешь?
Я лежала и смотрела в потолок. В потолке была трещина, я знала её наизусть.
— Она сказала, что тут была развалина.
— Ну и что. Ей приятно за меня.
— А мне неприятно.
Он повернулся.
— Ань, ну ты что, серьёзно? Из-за забора?
— Ты переставил мой стул, даже не спросив.
— Я просто хотел посадить мать поудобнее.
— Со мной.
Он сел. Включил лампу.
— Слушай. Мать в дальнем углу сидела, у неё колено. Ты в середине села, тебе всё равно вставать каждые пять минут. Я что, не мог тебя пересадить?
— Ты мог сказать: Ань, пересядь.
— Я и сказал.
— Ты сказал, что я буду сидеть у двери.
Он молчал секунды три.
— Ну это фигура речи. Ты придумываешь.
Я села тоже. Одеяло сползло, и стало холодно, и я подтянула его к груди.
— Валер. Люда мне в глаза не смотрела. Пал Палыч мне потом сказал: «Валерка молодец, дело поставил». Ты понимаешь, как это выглядит со стороны?
— Мне-то что до того, как это выглядит.
— А мне есть.
Он выключил лампу.
— Ложись. Завтра дойка.
Вот эту фразу я запомнила отдельно от всего остального. «Завтра дойка» — сказал человек, который ни разу за восемь лет не доил.
***
Через четыре дня Тамара Ильинична приехала пожить. Не спросив. Приехала с сумкой, поставила её в коридоре и сказала, что у неё дома отключили горячую воду и это надолго.
Я в это время была в сыроварне, снимала головки с полки и заворачивала их в бумагу — восемь штук, для «Медной горы», Валера должен был везти в пятницу.
Она зашла ко мне прямо в куртке.
— Аня, а полотенца где?
— В шкафу в коридоре, вторая полка.
— Я смотрела, там простыни.
Я отложила головку, вытерла руки о фартук и пошла с ней в коридор. Достала полотенце со второй полки. Оно лежало там, где я сказала.
— А, — сказала она. — Я думала, это простыня.
Я вернулась в сыроварню. Через десять минут она пришла опять.
— Ань, а ты чего мне не сказала, что у тебя сыр в холодильнике в доме лежит? Я подвинула, мне некуда было курицу поставить.
Я пошла в дом. В холодильнике на нижней полке стояла миска с молодым сыром, накрытая марлей, и марля была снята и лежала рядом, а сверху на миску она поставила кастрюлю с курицей.
Я сняла кастрюлю. Сыр под ней осел с одного края.
— Тамара Ильинична, этот сыр под марлей должен стоять. Он дозревает.
— Ну извини, я же не знала. Я думала, это творог остался.
— Это не творог.
— Ну ты не кричи.
Я не кричала. Я стояла с кастрюлей курицы в руках и не знала, куда её поставить, потому что везде стоял сыр.
Вечером она сказала Валере при мне:
— Валер, ты бы жене сказал, чтоб она с людьми поласковее. Я ей слово — она мне десять.
Валера ел суп. Он поднял голову, посмотрел на меня и сказал:
— Мам, ну она устала.
Это было единственное, что он за неё сказал, — и он сказал это, чтобы меня закрыть, а не чтобы за меня встать.
***
Он поехал в пятницу с восемью головками.
Вернулся к вечеру, довольный, положил деньги на стол в кухне.
— Просят ещё. Говорят, у тебя сыр стал лучше.
Он сказал «у тебя», и я это услышала.
— Валер. Слушай меня сейчас, пожалуйста.
Он сел.
— Ну.
— Я больше не буду готовить на твою родню. Ни на дни рождения, ни на праздники. Если хотите собираться — собирайтесь, я не против. Но накрывать будешь ты.
Он усмехнулся.
— Ань, ты чего.
— Я не шучу.
— То есть мать приедет, а ты ей чаю не нальёшь?
— Чаю налью. Стол накрывать не буду.
Он откинулся на спинку.
— Из-за стула, да? Ты неделю это в себе носишь?
— Из-за стула.
Он посмотрел на меня и вдруг засмеялся.
— Ань, ну ты как ребёнок. Я тебя пересадил, а ты мне бойкот.
— Ты при девяти людях решил за меня, где мне сидеть.
— Я объяснил, почему матери удобнее в середине. Это совсем другое.
— Для меня дело не в стуле, а в том, как ты это сделал.
Он встал, взял из холодильника пиво, открыл и остался стоять у окна.
— Ладно. Не готовь. Мать наготовит, ей в радость.
***
Тамара Ильинична наготовила.
Это было в следующее воскресенье, приехала Люда с детьми и ещё какая-то её подруга. Тамара Ильинична жарила котлеты и варила картошку с шести утра, гремя моими сковородками, и к двум часам кухня выглядела так, будто в ней что-то взорвалось.
Я в это время была в загоне. Потом в сыроварне. Потом опять в загоне, потому что у Мальвины началось воспаление вымени, и я сидела с ней, мазала и разминала, и пропустила обед.
Когда я вошла в дом в шестом часу, они уже сидели за столом.
Сыра на столе было три вида. Мой тминный, мой с прованскими травами и молодой, тот самый, который она придавила курицей.
— О, — сказал Валера. — Хозяйка пришла.
Я вымыла руки и села. На тот же стул у стены, потому что моё место в середине занимала подруга Люды.
Тамара Ильинична пододвинула ко мне тарелку с котлетами.
— Ешь. Целый день не евши.
Я взяла котлету. Она была вкусная. Она хорошо готовит, это правда.
— Ань, — сказала подруга Люды, — а вот сыр этот с травками — вы сами делаете или закупаете?
Валера ответил раньше меня:
— Сами. У нас производство.
— А сколько голов?
— Десять дойных. Плюс молодняк.
— И вы всё вдвоём?
— Ну а как, — сказал Валера. — Крутимся.
Я ела котлету и молчала.
А потом Тамара Ильинична сказала — не мне, а всему столу, между прочим, вытирая руки о полотенце:
— Ой, да что тут делать-то. Коз подоить да молоко заквасить. Это ж не работа. Я в её годы на трёх работах была, и дом, и огород, и двое детей.
И Валера кивнул.
Он не сказал ни слова. Он просто кивнул и потянулся за хлебом.
Я положила вилку.
— Тамара Ильинична, — сказала я. — Сколько, по-вашему, стоит килограмм этого сыра?
Она пожала плечами.
— Ну рублей четыреста.
— Тысяча четыреста. В ресторане в меню — две девятьсот за порцию в сто граммов. Валера возит туда четырнадцать килограммов в месяц. Плюс рынок, плюс частники.
За столом стало тихо.
— Ань, — сказал Валера. — Не за столом.
— А где? — спросила я.
— Ань.
— На этом сыре, который квасится сам, куплено всё, что вы едите. И машина, на которой ты ездишь, тоже.
Люда встала и понесла на кухню пустую салатницу, хотя салата в ней было ещё половина.
Валера положил ладонь на стол — не хлопнул, просто положил.
— Всё. Хватит.
***
Он пришёл ко мне в сыроварню ночью. Я не спала, я переворачивала головки, их надо переворачивать.
Он встал в дверях. В сыроварне холодно, он был в футболке и обхватил себя руками.
— Ты выставила меня перед матерью в неловком свете.
Я перевернула головку и взяла следующую.
— Я сегодня назвала цифру, и теперь ты говоришь, что я выставила тебя в неловком свете.
— Ты знаешь, как это выглядело?
— Знаю, — сказала я. — Так же, как тогда за столом: ты решил всё за меня и не стал слушать.
— Опять двадцать пять.
— Валер, я тебе неделю назад сказала, что мне больно. Ты сказал: фигура речи. Я сказала, что не буду накрывать. Ты сказал: бойкот. Я сегодня сказала цифру, и ты говоришь — опустила. Ты вообще где-нибудь готов услышать, что мне не нравится?
Он молчал.
— Я вожу, — сказал он наконец. — Я договариваюсь. Без меня твой сыр в холодильнике сгниёт.
— А без меня тебе нечего будет возить.
— Это одно и то же.
— Нет, — сказала я. — Договор с «Медной горой» на моё имя. Ферма на моё имя. Дом бабкин, на моё имя. Ты возишь. Это не одно и то же, Валер, и ты это знаешь, поэтому и злишься.
Он оттолкнулся от косяка.
— Ну и что ты сделаешь? Выгонишь меня?
Я поставила головку на полку и повернулась к нему.
— Я не знаю пока.
— Вот и не знаешь.
Он ушёл, и дверь оставил открытой, и в сыроварню пошло тепло из коридора, чего делать нельзя. Я закрыла.
***
В четверг он собрался в город. Пришёл в сыроварню утром с сумкой-холодильником.
Дверь была заперта.
Он подёргал, потом пошёл в дом. Я сидела на кухне и пила чай, и ключ лежал на столе рядом с чашкой.
— Ань. Открой.
— Нет.
Он поставил сумку на пол.
— У меня заказ. Меня ждут в час.
— Позвони и скажи, что привезу я.
Он засмеялся. Коротко, без веселья.
— Ты не поедешь. Ты в город два раза в год ездишь.
— Я ездила туда двадцать первого. С сыром на день рождения твоей сестры. И договор подписывала я, в феврале, ты тогда с гриппом лежал.
Он смотрел на ключ.
— Аня, это глупо.
— Может быть.
— Ты меня наказываешь.
— Я перестаю тебе давать то, чем ты хвастаешься.
Тамара Ильинична вышла в коридор в халате.
— Что случилось?
— Ничего, мам. Иди.
— Аня заперла сыроварню, — сказала я.
Она посмотрела на меня так, будто я говорила на другом языке.
— Зачем?
— Затем, что там мой сыр.
Валера поднял сумку и швырнул её на стул. Не в меня — на стул, на тот самый, у стены. Сумка съехала на пол.
— Ты понимаешь, что ты сейчас делаешь?
— Понимаю.
— Ты рушишь всё, что мы восемь лет.
— Я не рушу. Я поеду сама.
***
Я поехала.
Загрузила восемь головок в бабкину «Ниву», доехала за два часа десять минут, встала на разгрузку с чёрного хода. Шеф-повар, Костя, вышел ко мне сам.
— О, а Валера где?
— Валера дома.
Он посмотрел на меня, потом на коробку.
— Аня, слушайте. Раз уж вы сами. Мы хотим ставить в меню сезонное, к осени. Мне нужен человек, с которым можно про сыр разговаривать, а не про доставку. Вы можете под заказ делать?
Я стояла в фартуке, в котором доила утром, и в резиновых сапогах.
— Могу, — сказала я. — Только скажите за месяц, у меня закваска по графику.
Он кивнул.
— Вот это мне и надо было услышать.
Домой я ехала и ни о чём не думала, кроме дороги. Только один раз, на повороте у заправки, поймала себя на том, что улыбаюсь.
***
Валера был во дворе, чинил калитку, которую два года не чинил.
Я вышла из машины с пустой сумкой.
— Ну? — сказал он.
— Взяли. И просят под осень отдельную партию.
Он положил отвёртку на столб.
— Я тебе нужен, Ань.
— Может быть.
— Что «может быть»?
— То, что я не знаю. Я знаю только, что ключ теперь у меня и в город я езжу сама. Дальше посмотрим.
Он сплюнул в траву.
— Из-за стула, — сказал он. — Восемь лет — и всё из-за стула.
— Не из-за стула, — сказала я. — Из-за того, что за тем столом ты решил всё за меня, а остальные промолчали.
Тамара Ильинична уехала через два дня. Горячую воду ей, оказывается, дали ещё на прошлой неделе.
Люда позвонила мне сама, впервые за восемь лет не по поводу праздника. Сказала, что тогда за столом надо было что-то сказать, и что она не сказала, и что ей стыдно. Я поблагодарила. Ничего больше не сказала — сказать было нечего, я это и так знала.
Валера живёт в доме. Возит в город половину заказов, вторую половину вожу я. Деньги теперь идут на мой счёт, и я даю ему на бензин и на его расходы, и он берёт, и каждый раз при этом смотрит в сторону.
Стул с брезентовой обивкой я убрала в сарай. Он там стоит между мешками с комбикормом.
За столом теперь на один стул меньше, и никто ни разу об этом не спросил.
Надо было при гостях цену называть или дождаться, пока разъедутся?