— Ты вообще к нему заезжаешь? Или только звонишь для галочки? — Игорь почти кричал в трубку, стоя на балконе в одних носках, хотя на улице было минус пятнадцать.
— Заезжаю чаще тебя, можешь у отца самого спросить.
— Спрашивал. Он говорит, что ты вообще забыл, что у тебя есть отец.
— А мне он говорит ровно то же самое про тебя, только другими словами.
Оба замолчали одновременно — не потому что нечего было сказать, а потому что сказать друг другу напрямую было уже почти нечего, кроме взаимных отчётов о том, кто больше виноват.
С того звонка Игорь и Стас не разговаривали восемь лет.
Отец, Геннадий Иванович, всю жизнь проработал дальнобойщиком — двадцать шесть лет в рейсах, дома бывал по пять-семь дней в месяц, а вышел на пенсию так резко, что первые полгода не знал, куда девать руки в квартире, где раньше проводил меньше времени, чем в кабине своего КамАЗа. Игорь, старший из братьев, выучился на электрика, работал в жилищной конторе, чинил проводку по всему кварталу. Стас, младший на четыре года, устроился сварщиком на завод сельхозтехники — руки в мелких белых ожогах, которые не сходили годами.
Пока отец был в рейсах, братья звонили ему по очереди, соревнуясь без злого умысла — просто хотели, чтобы он гордился. Когда он вышел на пенсию и осел дома один, это соревнование не закончилось — просто отец сам начал его подпитывать.
— Стас говорит, что у тебя денег как у олигарха, раз ты за месяц ни разу не позвонил, — сказал отец однажды Игорю, разливая чай в кухне, где на подоконнике сохли три банки из-под огурцов и пахло заваркой из пакетика, использованного второй раз.
— Он это сказал прямо так?
— Ну не такими словами, я же не сплетничаю. Но смысл такой.
Игорь тогда позвонил Стасу впервые за два месяца — не поговорить, а с претензией, и разговор закончился коротко, на повышенных тонах, оба бросили трубку почти одновременно.
Стас в те же недели слышал от отца свою версию.
— Игорь считает, что ты слишком долго в этом дурацком гараже пропадаешь, а отцу времени не находишь, — говорил отец, чиня старый радиоприёмник, который слушал теперь целыми днями вместо дороги.
— Он так и сказал — дурацком?
— Ну не дословно. Но по сути.
Отец, который двадцать шесть лет провёл за рулём в одиночестве, обожал теперь пересказывать чужие ссоры с тем же увлечением, с каким раньше слушал по радио дорожные сводки, — как будто без движения и без дороги ему нужен был хоть какой-то трафик в жизни.
Через три года после пенсии отец попросил у обоих денег на ремонт крыши гаража — отдельно, не упоминая одному про другого.
— Пятнадцать тысяч нужно, крышу течёт, — сказал он Игорю по телефону, и в трубке было слышно, как где-то на заднем плане бубнит телевизор.
— Переведу на неделе.
Ровно та же фраза, слово в слово, прозвучала неделей позже в разговоре со Стасом — отец даже не потрудился изменить сумму. Крышу починили за пятнадцать тысяч, тридцать он получил, а на разницу купил себе новый спиннинг и зимнюю палатку для рыбалки, о которой ни один из сыновей не узнал ещё три года.
— Пап, я слышал, ты новую палатку купил, — сказал Стас однажды, заехав неожиданно и увидев коробку в прихожей.
— Так это ж по акции было, грех не взять.
— На какие шиши, если крышу еле осилили?
— Заначка была, Стасик. Свои деньги, не твои.
Стас не стал уточнять, откуда заначка, — не хотел показаться жадным из-за отцовского спиннинга, хотя запах рыбацкой резины и новой синтетики от палатки в тесной прихожей запомнил надолго, вместе с ощущением, что где-то его вежливо обманули, просто пока непонятно как.
За пять лет до этого, на шестидесятилетии Нины Кузьминичны, старой отцовской знакомой ещё по автобазе, отец за неделю сказал Стасу, что Игорь якобы просил не звать его — «неудобно ему, говорит, с роднёй в одном зале сидеть, дела какие-то». Стас тогда промолчал, обиделся заранее, и на самом юбилее, в кафе, где пахло подгоревшим кремом от торта и приторным лимонадом из общего кувшина на столе, встретил Игоря настороженно, почти враждебно.
— Ты чего смурной такой? — спросил Игорь, доставая стул.
— Ты сам знаешь.
— Не знаю, поэтому спрашиваю.
— Отец сказал, ты просил меня не звать.
— Я вообще не в курсе, что тут кого-то не звали. Я думал, зовут всех подряд.
Оба тогда посмотрели в сторону отца, который в этот момент увлечённо разливал гостям морс и делал вид, что не слышит ни слова, — и ни один из братьев не решился уточнить у него прямо, при всех, потому что праздник, потому что неудобно, потому что «может, само рассосётся».
Не рассосалось. Именно после того юбилея они стали созваниваться друг с другом всё реже, а с отцом — всё чаще, каждый пересказывая ему свою обиду в надежде, что он передаст её точно.
Здоровье у отца начало сдавать на седьмой год пенсии — сердце, одышка, отёки на ногах, которые он скрывал под трениками до последнего. Братья, каждый со своей версией виноватого другого, стали звонить чаще — не друг другу, а снова только ему, соревнуясь заботой так же, как раньше соревновались подарками на день рождения.
— Игорь опять забыл про врача записаться, — жаловался отец Стасу, хотя запись на самом деле сорвалась из-за отцовской собственной забывчивости.
— Я ему позвоню, скажу.
— Не надо, зачем, только поругаетесь опять.
Так и не позвонил — отец каждый раз аккуратно закрывал дверь, которую сам же приоткрывал, стоило сыновьям попытаться договориться напрямую.
Геннадий Иванович умер в четверг утром, один, на кухне, там же, где разливал чай и пересказывал сыновьям друг друга годами. Нашла его соседка, Раиса Петровна, заметившая, что почта из ящика не забиралась третий день, — позвонила Игорю, чей номер был на бумажке у отца на холодильнике под магнитом в виде грузовика.
На похороны приехала и сестра, Алина, — младше обоих братьев, давно жившая в другом городе и научившаяся за годы держаться от этой семейной бухгалтерии обид на безопасном расстоянии. Она единственная звонила отцу коротко, по делу, раз в две недели, и он с ней почему-то никогда не играл в свои игры — может, потому что делить с ней было нечего, а может, потому что она сама один раз прямо сказала: «Пап, если ты мне вдруг перескажешь, что там братья про меня думают, я перестану брать трубку». На поминках она сидела с краю, ела винегрет и смотрела на молчаливых Игоря и Стаса с тем спокойным сочувствием человека, который заранее вышел из игры и потому видит доску целиком.
Братья встретились в его квартире впервые за восемь лет — не по телефону, не через отца, а лицом к лицу в узком коридоре хрущёвки, где пахло старым табаком и лекарствами от сердца, разложенными на подоконнике ровными рядами.
— Ты как? — спросил Игорь первым, не зная, зачем спрашивает.
— Никак, — ответил Стас. — А ты?
Разбирая вещи на третий день, в ящике серванта, под стопкой квитанций за квартиру, Игорь нашёл потрёпанную записную книжку в клетчатой обложке — отец вёл её, оказывается, годами, отдельно от блокнота с телефонами. На каждой странице — короткие пометки с датами.
«15 марта — сказал Игорю, что Стас не звонит совсем.»
«16 марта — сказал Стасу, что Игорь на юбилей у Нины Кузьминичны не позвал специально.»
«2 июня — попросил у обоих на крышу, пятнадцать по факту нужно, взял тридцать.»
Стас читал через плечо брата, молча, водя пальцем по датам, будто проверяя их на подлинность.
— Он это записывал, — сказал Стас наконец. — Не просто врал, а вёл учёт.
— Может, чтобы не запутаться, кому что сказал.
— Или чтобы помнить, что сработало.
— Про юбилей Нины Кузьминичны тут тоже есть, — сказал Игорь, находя строчку пальцем. — Пять лет назад. Ты тогда со мной весь вечер не разговаривал.
— Ты тоже не спросил ни разу, почему.
— Спросил бы, если б знал, что спрашивать.
Стас забрал тетрадь из рук брата, полистал вперёд, потом назад, будто надеялся найти запись, которая всё объяснит по-другому, не так тяжело, — и не нашёл.
На последней исписанной странице, отдельно от таблицы дат, было всего одно предложение, без пояснений, почерком уже не таким твёрдым, как в начале тетради: «Лишь бы звонили, а то тихо совсем в квартире стало после дороги.»
Братья молчали над тетрадью долго. Стас закрыл её и положил обратно в ящик серванта, ровно туда, откуда взял, будто это могло что-то изменить. За окном хрущёвки во дворе кто-то завёл машину, долго прогревал двигатель на морозе, и этот звук показался обоим неуместно обычным для дня, в который рушилось столько лет подряд.
Вечером, убирая последние коробки, Игорь заметил на кухне сломанный выключатель — тот самый, который отец три года просил «как-нибудь на досуге посмотреть», но так и не позвонил сыну-электрику напрямую, а жаловался соседке, что руки уже не те. Игорь молча сходил к машине за инструментом, вскрыл коробку, зачистил провода при свете фонарика с телефона.
Стас в это время вышел на балкон, где перила шатались уже не первый год, — тоже, видимо, ждали чужого звонка, которого отец так и не сделал ни одному из сыновей напрямую. Он достал из отцовского гаража старый сварочный аппарат, проверил кабель, включил в розетку на лестничной клетке.
Братья работали в одной квартире одновременно, каждый в своём углу, не разговаривая. Пахло горячим металлом от сварки и канифолью от паяльника, который Игорь на всякий случай тоже прихватил, и этот запах на несколько минут перебил и табак, и лекарства, и восемь лет тишины между ними.
Раиса Петровна, соседка, заглянула на шум, увидела обоих сыновей за работой и молча ушла обратно к себе, не став ничего спрашивать, — видимо, решила, что бывают вещи, которые лучше не комментировать, пока они сами не закончатся.
А вы бы заметили, если человек, который вас будто бы любит одинаково, на самом деле годами ведёт счёт, кто из вас удобнее?
---
Если в вашей семье кто-то тоже играл роль «того самого», через кого шли все разговоры, — расскажите, сколько лет ушло на то, чтобы это заметить.