Говорят, незадолго до выстрела Лермонтов улыбался. Спокойно, почти весело. Как человек, который знает, что сейчас всё закончится пулей в воздух — и уже готовит следующую шутку.
Он ошибся. Но удивился бы ли?
Михаил Лермонтов к тому моменту прожил двадцать шесть лет так, словно сознательно испытывал терпение всего вокруг — людей, судьбы, эпохи. И в итоге получил именно то, что, кажется, сам же и выстраивал: дуэль, которой можно было избежать, противника, которого сам же довёл, и общество, которое при известии о гибели лишь пожало плечами.
Это история о человеке, чей главный талант был неотделим от его главного порока.
Люди, близко знавшие поэта, описывают его раздвоение почти одинаково. Для узкого круга — добродушный, тонкий, настоящий. Для остальных — невыносимый. Князь Александр Васильчиков, свидетель последних недель Лермонтова в Пятигорске, сформулировал это коротко: «В Лермонтове было два человека».
Один сочинял стихи, читал, думал о серьёзном.
Другой мог выхватить лучшие куски из чужого блюда прямо за столом. Или пригласить к себе знакомого поэта, намекнув на угощение, дождаться, пока тот начнёт читать свои стихи, — и в это время тихо съесть половину принесённых огурцов, а остальные рассовать по карманам.
Это не жестокость. Это что-то хуже — полное безразличие к тому, как тебя воспринимают.
И вот тут история делает кое-что интересное.
Лермонтов и Николай Мартынов не были врагами. Они познакомились ещё в школе гвардейских подпрапорщиков, провели несколько недель вместе в Москве, и поэт бывал в доме родителей Мартынова. Это были приятели.
Мартынов приехал на Кавказ и по привычке носил черкесский костюм, папаху и огромный нож. Над ним подтрунивали все в компании — такое было время, такие были нравы.
Но Лермонтов в этом деле не знал меры.
Мартынов потом напишет в показаниях, что прямо говорил Лермонтову: хватит. Что просил прекратить. Что даже во время болезни поэта специально пришёл поговорить об этом откровенно. И Лермонтов, судя по всему, на несколько дней действительно унялся.
Но не смог.
На вечере в доме генеральши Верзилиной, в присутствии дам, он снова не удержался. Новая шутка про кинжал. Новый повод для смеха. И именно то, что это происходило при женщинах, стало для Мартынова последней каплей.
Разговор после танцев был коротким и жёстким. Мартынов предупредил: ещё раз — и последствия. Лермонтов ответил прямо: «Вместо пустых угроз, ты гораздо бы лучше сделал, если бы действовал. Ты знаешь, что я от дуэлей никогда не отказываюсь».
Он сам назначил встречу.
27 июля 1841 года секунданты отмерили тридцать шагов. Глебов бросил шапку у ног как знак — Васильчиков откинул её чуть дальше. Пистолеты зарядили.
Лермонтов выстрелил в воздух. С тем же весёлым и спокойным выражением лица.
Мартынов выстрелил ему в грудь.
Пуля пробила сердце и лёгкие. Когда Васильчиков вернулся с врачами — а те не спешили: шёл ливневый дождь, никто не собирался ехать — Лермонтов был уже мёртв.
Казалось бы, на этом всё.
Но реакция современников — вот где история становится по-настоящему неудобной.
Мартынов сам поскакал к коменданту, чтобы отдать себя в руки закона. Военно-полевой суд разжаловал его, лишил всех прав состояния и приговорил к трём месяцам ареста на гауптвахте. Три месяца за поэта, которого читала вся Россия.
Петербургский высший свет отреагировал иначе. По воспоминаниям Васильчикова, там считали Лермонтова «вредным, неблагонамеренным» и, кроме того, «дурным офицером» по службе. Когда пришло известие о его гибели, «одна высокопоставленная особа изволила выразиться, что туда ему и дорога».
Остальные, по словам Васильчикова, «махнув рукой, повторили это надгробное слово».
Ходит легенда, что Николай I произнёс: «Собаке собачья смерть» — и лишь после укоров со стороны приближённых поправился, назвав Лермонтова тем, кто «мог заменить нам Пушкина». Точную формулировку установить невозможно, источники расходятся, но интонация — вполне убедительная.
Назовём вещи своими именами.
Человек, которого сегодня знает каждый школьник, умер — и общество, которое его окружало, почувствовало скорее облегчение, чем скорбь. Это не жестокость эпохи. Это закономерность, которую Лермонтов сам же и выстраивал годами.
Он был невыносим намеренно или по природе — историки не могут дать однозначного ответа. Но результат очевиден. Острый язык, который рождал «Героя нашего времени» и «Маскарад», он же годами отравлял отношения с людьми вокруг. Он расстроил помолвку друга, соблазнив его невесту, — и, судя по всему, даже не задумался о последствиях. Он доводил до белого каления человека, который несколько раз просил его остановиться.
И при этом на дуэли выстрелил в воздух.
Вот в чём парадокс. Лермонтов, возможно, действительно не думал, что всё зайдёт так далеко. Что приятель, которого он дразнил месяцами, именно сегодня не промахнётся. Он привык, что всё сходит с рук. Привык быть неприкосновенным — не потому что его уважали, а потому что он был слишком яркий, слишком громкий, слишком заметный.
И именно это его подвело.
Иногда судьба отвечает не на тот вопрос, который ты задаёшь. Лермонтов спрашивал: «Что я могу себе позволить?» А судьба отвечала совсем на другое: «Сколько терпения у людей вокруг?»
В июле 1841-го терпение кончилось.
Поэт, чьи строки переживут века, умер под ливнем в Пятигорске, пока доктора не спешили садиться в сёдла. Общество, которое он так виртуозно раздражал всю жизнь, проводило его в точном соответствии с правилами, которые он сам же и установил: без лишних слов и без особых сожалений.
Самое жуткое не то, что его не оплакали. Самое жуткое — что он бы, наверное, написал об этом блестящее стихотворение.