Галина случайно нашла в бардачке мужа старый кнопочный телефон. Она не стала устраивать скандал. Она стала наблюдать. И то, что открылось за три недели тишины, изменило всё.
Галина нашла его в среду. Не искала. Полезла в бардачок за салфетками, потому что Тёмка пролил какао на заднем сиденье, и пальцы наткнулись на что-то твёрдое, завёрнутое в тряпку.
Маленький кнопочный телефон. Чёрный, с потёртыми кнопками и трещиной на экране. Не смартфон, не планшет. Простой аппарат, из тех, что покупают в переходе за восемьсот рублей.
Она держала его в руке и чувствовала, как холод от пластика переходит в ладонь. Тёмка сзади возился с курткой и бормотал что-то про динозавров. Галина положила телефон обратно, достала салфетки, вытерла какао с сиденья и закрыла бардачок.
Никому ничего не сказала.
Их с Вадимом история началась одиннадцать лет назад, на дне рождения общей знакомой. Галине тогда было двадцать семь, она работала в поликлинике на регистратуре, носила длинную косу и смеялась так, что соседи по столу оборачивались. Вадим сел напротив, налил ей вина, не спрашивая, и сказал:
- У тебя ресница на щеке. Загадай желание.
Она загадала. Не помнила уже что. Но помнила его руки: широкие, с короткими ногтями, чуть покрасневшие на костяшках от мороза. Он работал на стройке прорабом, и руки у него всегда были такие, будто только что держали что-то тяжёлое.
Поженились через восемь месяцев. Тёмка родился через два года. Потом пошла жизнь: ипотека, ремонт, ясли, потом садик, потом школа. Галина перешла из поликлиники в частную клинику, стала администратором. Вадим дорос до начальника участка. Купили машину, потом вторую, поменьше, для неё.
Всё как у людей. Утро, завтрак, школа, работа, ужин, телевизор, сон. И по выходным либо к его матери в Домодедово, либо в «Ашан» за продуктами.
Галина не жаловалась. Жаловаться было не на что. Вадим не пил, не поднимал руку, зарплату приносил, с Тёмкой играл в футбол во дворе по субботам. Нормальный муж. Хороший даже. Если не считать того, что последние полгода он стал каким-то другим.
Не хуже. Просто другим.
Она заметила это весной, когда ещё снег лежал. Вадим стал задерживаться. Не сильно, на полчаса, на сорок минут. Раньше приходил в семь, теперь в половине восьмого. Иногда в восемь. Объяснял одинаково: пробки, совещание затянулось, заехал на мойку.
Галина кивала. Ставила тарелку в микроволновку, грела ужин, садилась рядом за стол и смотрела, как он ест. Он ел быстро, почти не жуя, как всегда. Но телефон теперь клал экраном вниз.
Раньше не клал.
Это была первая деталь. Вторая появилась через неделю: он стал принимать душ сразу после работы. Раньше мог пройти на кухню в рабочей одежде, сесть, съесть суп, потом уже идти мыться. Теперь сначала душ. Каждый раз.
Галина стояла у плиты и считала минуты. Вода шумела двенадцать минут. Иногда пятнадцать.
Третья деталь: духи. Нет, не чужие. Свои. Он купил себе новый одеколон. Раньше пользовался тем, что она дарила на двадцать третье февраля, флакон стоял в ванной по два года. А тут новый, дорогой, в чёрной коробке. Она нашла чек в кармане его куртки, когда вешала её в шкаф. Четыре тысячи двести рублей.
Она сложила чек вчетверо и убрала в свой кошелёк. Зачем убрала, не знала. Просто убрала.
Тёмке было девять, он ходил в третий класс и обожал отца так, как обожают в этом возрасте: безоговорочно, всем телом. Когда Вадим входил в квартиру, Тёмка бросался к нему от стола, не доделав уроки, и повисал на шее.
- Пап, ты обещал показать, как паять!
- Завтра, Тём. Устал.
- Ты вчера тоже сказал завтра.
Вадим ерошил ему волосы, улыбался, но глаза были где-то не здесь. Галина видела это из кухни, через дверной проём. Она держала тарелку с нарезанным хлебом и не двигалась, потому что движение бы выдало, что она смотрит.
Потом Тёмка ушёл к себе, Вадим сел ужинать, и она поставила перед ним тарелку.
- Спасибо.
- Борщ горячий, осторожно.
- Угу.
Он ел, она сидела напротив. За стеной Тёмка разговаривал сам с собой, разыгрывая сражение солдатиков. Часы на стене показывали двадцать минут девятого.
Галина встала, подошла к раковине, открыла воду и начала мыть кастрюлю. Вода была горячая, почти кипяток, она не отдёрнула руки. Пальцы покраснели, но боль была какая-то далёкая, ненастоящая.
После того как она нашла телефон, прошло три дня, прежде чем она снова оказалась в его машине. Вадим попросил забрать из бардачка документы на страховку, нужно было продлевать полис.
Галина села на пассажирское сиденье. Открыла бардачок. Тряпка лежала на месте. Она достала папку с документами, потом взяла тряпку. Телефон был внутри.
Включила. Батарея показывала шестьдесят процентов. Значит, он заряжал. На экране не было ни одного пропущенного вызова, ни одного сообщения. Только два контакта в записной книжке. Первый: «Л.» Второй: «Сервис».
«Л.»
Одна буква. Без фамилии, без имени. Просто «Л.»
Галина нажала на контакт. Номер начинался на 903. Московский. Она запомнила его, все одиннадцать цифр, повторила про себя четыре раза, как учила в школе стихи. Выключила телефон, завернула обратно в тряпку, положила в бардачок, взяла папку и вышла из машины.
Во дворе пахло мокрым асфальтом и сиренью. Был конец мая. Тёмка катался на самокате вокруг клумбы, и колёса скрипели на поворотах.
- Мам, смотри, я без рук!
- Вижу. Осторожнее на повороте.
Она поднялась в квартиру, положила папку на стол в прихожей и прошла в ванную. Закрыла дверь. Села на край ванны. Руки не дрожали. Она просто сидела и смотрела на кафель. Белый кафель с мелким серым рисунком, который они выбирали вместе пять лет назад в строительном магазине. Вадим тогда сказал: «Бери этот, он нормальный, и не надо думать». Она взяла этот.
Просидела минут семь. Встала, умылась холодной водой, вытерла лицо полотенцем и пошла готовить ужин.
Она не позвонила по тому номеру. Не в тот день и не на следующий. Она записала его на листочке и убрала в карман зимней куртки, которая висела в дальнем углу шкафа. Никто туда не лазил до ноября.
А потом стала наблюдать.
Это было странное состояние: она жила обычную жизнь, готовила, ходила на работу, проверяла у Тёмки уроки, разговаривала с мамой по телефону по воскресеньям. Но параллельно внутри работал какой-то механизм, тихий и точный, как часы в прихожей. Он фиксировал всё.
Во вторник Вадим сказал, что поедет на объект в Балашиху. Вернулся в девять вечера. От него пахло не стройкой. Стройка пахнет пылью, бетоном, железом. А от него пахло кофе и чем-то цветочным, лёгким. Она уткнулась носом в его плечо, когда обнимала в прихожей, и запомнила.
В четверг он сказал, что останется на работе до позднего. Она выглянула в окно в одиннадцать вечера. Его машина стояла во дворе. Значит, он не на работе. Значит, его забрали или он уехал на такси. Куда уезжают на такси, когда машина во дворе?
В субботу они поехали к его матери в Домодедово. Зинаида Павловна, семьдесят два года, маленькая, с седым пучком на затылке и голосом, от которого стены вибрировали, встретила их пирогами с капустой.
- Тёмочка, ешь пирожок, худой как щепка!
- Бабуль, я не худой, я быстрый.
- Быстрый он. Ешь давай.
Вадим сидел за столом и улыбался. Нормальная улыбка, правильная. Но когда Зинаида Павловна вышла на кухню за чайником, он достал свой смартфон, не кнопочный, обычный, и быстро что-то набрал. Пальцы двигались привычно. Отправил, убрал телефон в карман.
Галина резала пирог.
- Тебе с корочкой или без?
- С корочкой.
Она положила ему кусок на тарелку. Их пальцы случайно соприкоснулись. Он не отдёрнул руку, но и не задержал. Раньше задерживал.
Прошла неделя. Потом ещё одна. Галина продолжала наблюдать и записывать. Не в блокнот, в голову. Она помнила всё: время ухода и прихода, запахи, фразы, выражение лица, когда он врал.
Он врал всегда одинаково. Чуть поднимал подбородок и говорил ровным голосом, без пауз. Когда говорил правду, мог запнуться, почесать затылок, начать фразу и бросить.
- Я заехал на заправку.
Подбородок вверх. Голос ровный. Враньё.
- Тёмке надо купить кроссовки, у него подошва отклеилась.
Запнулся, потёр шею. Правда.
Она научилась читать его, как читают инструкцию к бытовой технике: без интереса, но внимательно. Каждый жест, каждое слово укладывалось в систему. И система говорила одно: у Вадима кто-то есть.
Но Галина не плакала. Не звонила подругам. Не проверяла его основной телефон, хотя знала пароль. Она ждала. Чего именно, сама не понимала.
В июне Тёмка уехал в лагерь на две смены. Квартира стала тихой, пустой, и в этой пустоте всё слышалось острее. Скрип двери, шаги в коридоре, звук чужого набора на клавиатуре телефона в ванной.
Он стал звонить из ванной. Закрывал дверь, включал воду, говорил тихо. Галина стояла в коридоре и слушала. Не слова. Интонацию.
Он говорил мягко. Так, как не говорил с ней уже давно. Может, года три. Может, больше.
Она прижалась спиной к стене и закрыла глаза. Обои в коридоре были виниловые, плотные, с мелким рельефом. Она чувствовала его лопатками.
Когда он вышел, она уже сидела на кухне с книгой.
- Чай будешь?
- Буду.
Она налила ему чай. Он сел напротив, отпил, обжёгся, поморщился.
- Горячий.
- Я же сказала.
Тишина. За окном гудела газонокосилка дворника. Пахло скошенной травой и вечерним теплом.
- Галь.
- Что?
- Ничего. Просто.
Он допил чай, поставил кружку в раковину и ушёл в комнату. Она сидела за столом ещё минут двадцать. Книга лежала открытая на сто тридцать седьмой странице. Она не прочитала ни строчки.
На третьей неделе наблюдений Галина приняла решение. Не с утра и не вечером, а посреди рабочего дня, когда сидела за стойкой регистратуры в клинике и записывала пациентку на УЗИ.
- Вам на какой день удобно?
- На пятницу, если можно.
- Пятница свободна. Десять тридцать подойдёт?
- Подойдёт, спасибо.
Пациентка ушла, а Галина сидела и смотрела на экран компьютера, где мигал курсор в пустом поле. Она подумала: я могу позвонить по тому номеру. Прямо сейчас. С рабочего телефона. Но не стала.
Вместо этого она сделала другое.
В обеденный перерыв вышла из клиники, дошла до ближайшего салона связи и купила сим-карту. Оформила на себя. Вставила в свой старый телефон, который лежал в ящике стола с прошлого года. Набрала номер.
Три гудка. Четыре. Пять.
- Алло?
Женский голос. Молодой. Лет двадцать пять, может, тридцать. Не жёсткий, не вульгарный. Обычный голос.
- Здравствуйте. Это из налоговой, проверка контактных данных. Вы Л.?
- Что? Какая налоговая? Вы ошиблись номером.
- Извините.
Галина нажала отбой. Пальцы были сухие и спокойные. Она вынула сим-карту, сломала пополам, выбросила в урну на улице. Вернулась в клинику, села за стойку и продолжила работать.
Теперь она знала голос. Этого пока было достаточно.
Вечером того же дня Вадим пришёл вовремя. Ровно в семь. Снял ботинки, прошёл в кухню, поцеловал её в макушку.
- Что на ужин?
- Котлеты. И салат.
- Отлично.
Он сел, она поставила тарелку. Котлеты были из индейки, так, как он любил, с чесноком и укропом внутри. Она готовила их каждую вторую пятницу, и эта привычка жила между ними дольше, чем некоторые чувства.
- Вкусно.
- Спасибо.
Она села напротив и смотрела, как он ест. Широкие руки, короткие ногти. Те же руки, что одиннадцать лет назад снимали ресницу с её щеки. Те же руки, что набирали сообщения другой женщине из ванной.
Он поднял глаза.
- Ты чего?
- Ничего. Просто смотрю.
- Странная ты сегодня.
- Может быть.
Он пожал плечами и вернулся к котлете. Вилка стукнула о тарелку. Этот звук она будет помнить потом, через месяцы, когда всё уже случится.
В июле жара стояла такая, что асфальт во дворе плавился. Галина взяла неделю отпуска, чтобы разобрать шкафы и отвезти Тёмке в лагерь чистую одежду. Вадим уехал на работу рано, в шесть, сказал, что начинают заливку фундамента на новом объекте.
Она собрала пакет для Тёмки, отвезла на электричке, отдала вожатому, обняла сына. Он пах солнцем, речной водой и какой-то кашей.
- Мам, тут классно. Мы костёр жжём каждый вечер.
- Только аккуратнее.
- Мам, ну.
- Ладно. Ладно.
Она поцеловала его в лоб, он вытерся ладонью и убежал к ребятам. Галина стояла у ворот лагеря и смотрела, как он бежит: тонкие ноги, острые лопатки, белая футболка с динозавром на спине. Внутри что-то сжалось, но не от грусти. От чего-то большего, чему нет названия.
На обратном пути она не поехала домой.
Вместо этого поехала на объект, где работал Вадим. Адрес знала, он упоминал: Балашиха, улица Флерова, строящийся жилой комплекс. Электричка, потом автобус, потом пешком мимо заброшенного гаражного кооператива.
Объект был. Краны стояли, бетономешалка гудела, рабочие в касках ходили вдоль забора. Но машины Вадима на площадке не было.
Галина спросила охранника:
- Вадим Ярцев сегодня на объекте?
- Ярцев? Нет, он вчера уехал после обеда, сегодня не был.
Она поблагодарила и пошла обратно. Жара давила на плечи, пот тёк по спине, ноги в босоножках скользили. Она шла мимо гаражей, мимо ларька с квасом, мимо остановки, и считала шаги. Сто двадцать семь до поворота. Двести четырнадцать до автобуса.
В автобусе было душно, пахло бензином и чьим-то бутербродом с колбасой. Галина стояла у окна и прижималась лбом к стеклу. Стекло было горячим.
Дома она приняла холодный душ, переоделась и легла на кровать. Потолок был белый, с трещиной в углу, которую Вадим обещал замазать с марта. Она лежала и думала.
Не о том, что он ей изменяет. Это она уже знала. Не о том, что делать. Это она ещё не знала.
Она думала о том, когда именно перестала чувствовать. Не злость, не обиду, не ревность. Что-нибудь. Хоть что-нибудь.
Потому что внутри было пусто. Как в комнате, из которой вынесли мебель. Стены есть, пол есть, потолок с трещиной есть. А внутри ничего.
Она повернулась на бок и увидела на тумбочке их свадебную фотографию. Маленькая, в деревянной рамке. Она в белом, он в костюме. Оба смеются. Фотограф поймал момент, когда Вадим наклонился к её уху и что-то шепнул. Она не помнила что.
Не помнила.
Через два дня всё изменилось. Не потому что она что-то сделала. А потому что позвонила Зинаида Павловна.
- Галочка, можешь говорить?
- Да, Зинаида Павловна.
- Мне тут... Галочка, я не знаю, как сказать. Мне тут Вадик звонил вчера, просил денег. Сказал, на работе задержка с выплатой. Я дала, конечно, двадцать тысяч. Но... Галочка, у вас всё хорошо?
Галина стояла посреди кухни. Босые ноги на холодном линолеуме. За окном лаяла собака.
- Всё хорошо, Зинаида Павловна. Не волнуйтесь.
- Точно? А то он какой-то... не такой. Я его знаю, Галочка. Он когда врёт, подбородок задирает.
Галина чуть не рассмеялась. Значит, не только она заметила.
- Всё нормально. Разберёмся.
- Ну смотри. Ты мне скажи, если что. Я ему шею сверну.
- Скажу.
Она положила трубку и села на табуретку. Двадцать тысяч. Зарплату ему не задерживали, она видела выписку из банка на прошлой неделе, когда оплачивала коммуналку через его приложение. Всё пришло вовремя.
Двадцать тысяч ушли куда-то ещё.
И тогда Галина впервые полезла в его телефон. Не в кнопочный, в обычный. Она знала пароль: Тёмкин день рождения, четыре цифры. Вадим спал в комнате, было около часа ночи.
Смартфон лежал на тумбочке, экраном вниз. Она взяла его, вышла на кухню, закрыла дверь.
Сообщения в мессенджере были удалены. Но история звонков осталась. Номер на 903 встречался там четырнадцать раз за последний месяц. Входящие и исходящие. Средняя продолжительность разговора: от двенадцати до сорока минут.
Ещё были переводы. Через банковское приложение. Три перевода за июнь: пять тысяч, пять тысяч, десять тысяч. Получатель: Лариса К.
Лариса. Буква «Л.»
Галина положила телефон обратно на тумбочку, экраном вниз, как было. Легла рядом с Вадимом. Он дышал глубоко и ровно, как дышат люди, которым нечего бояться.
Она лежала на спине и слушала его дыхание. За стеной тикали часы. За окном проехала машина, свет фар прошёлся по потолку и исчез.
Двадцать тысяч у матери. Двадцать тысяч Ларисе. Это сорок тысяч. При зарплате в девяносто.
Она посчитала это не из жадности. Из какого-то холодного арифметического интереса, будто решала задачу из учебника.
На следующий день она позвонила своей сестре Нелли. Нелли жила в Туле, работала бухгалтером, была разведена, растила дочь-подростка и не верила ни одному мужчине на свете. Принципиально.
- Нелька, мне надо поговорить.
- Говори.
- У Вадима кто-то есть.
Пауза. Галина слышала, как Нелли закуривает. Щелчок зажигалки, первая затяжка.
- Откуда знаешь?
- Нашла второй телефон в машине. Кнопочный. С одним контактом. Лариса.
- Переводы?
- Двадцать тысяч за месяц.
- Скотина. Сорок с матерью?
- Сорок.
Нелли выдохнула дым, Галина слышала это даже через трубку.
- Галь, ты что собираешься делать?
- Не знаю.
- А чего ты хочешь?
Вот это был вопрос. Галина стояла у окна, внизу детская площадка, качели, песочник... нет, не это. Площадка с горкой и лесенкой. Мальчик лет пяти карабкался наверх, мать стояла внизу и говорила: «Держись крепче». И мальчик держался.
- Я хочу понять.
- Что понять?
- Зачем.
- Галь, они все одинаковые. Зачем, потому что могут.
- Может быть. Но я хочу услышать от него.
- Он не скажет правду.
- Может быть.
Они помолчали. Нелли докурила.
- Галь, ты сильная. Но не тяни. Чем дольше тянешь, тем больнее потом.
- Я знаю.
- Знаешь, но всё равно тянешь.
- Да.
- Вот поэтому я и развелась. Потому что решила за один день.
- У тебя другая ситуация была.
- Ситуация всегда одна. Врёт или не врёт. Третьего нет.
Галина повесила трубку и долго стояла у окна. Мальчик на площадке уже залез на горку и съехал. Мать ловила его внизу.
Она выбрала субботу. Тёмка ещё в лагере, вторая смена. Вадим дома, обещал починить кран в ванной, который капал третий месяц.
Утро было обычное. Яичница, кофе, радио на кухне. Вадим сидел за столом в майке и шортах, листал телефон.
- Вадь.
- М?
- Мне надо с тобой поговорить.
Он поднял глаза. Что-то мелькнуло, быстрое, как тень за стеклом. И ушло.
- О чём?
- О Ларисе.
Тишина. Радио бормотало прогноз погоды: в Москве и области плюс двадцать восемь, без осадков. Яичница на сковороде остывала. Галина сидела прямо, руки на коленях, пальцы переплетены.
Он положил телефон на стол. Медленно, как кладут что-то тяжёлое.
- Откуда ты...
- Кнопочный телефон в бардачке. Один контакт. Буква «Л.»
Он побледнел. Не сильно, но она увидела: кровь ушла от скул, и веснушки, которых обычно не видно, проступили на переносице.
- Галь, это не то, что ты думаешь.
- А что я думаю?
- Ну... ты думаешь, что у меня...
- Что у тебя?
Он встал, прошёлся по кухне, остановился у окна. Спина прямая, руки в карманах шорт. Она смотрела на его затылок: коротко стриженые волосы, родинка за левым ухом.
- Это не любовница.
- Хорошо. Кто?
- Галь...
- Кто, Вадим?
Он повернулся. Глаза красные. Не от слёз, от чего-то другого. От усталости, может. Или от того, что врать больше не получалось.
- Это моя дочь.
Мир не перевернулся. Он просто стал другим. Как будто кто-то сдвинул стены на полсантиметра, и всё то же самое, но не совпадает.
- Какая дочь?
- Ей четыре года. Её зовут Полина.
Галина смотрела на него и не могла понять, что делать с лицом. Улыбаться? Кричать? Она не делала ничего. Просто смотрела.
- Лариса... Мы встречались до тебя. Давно, ещё до знакомства. Потом расстались. А четыре года назад она позвонила и сказала, что у неё ребёнок. Мой.
- Четыре года назад. Тёмке было пять.
- Да.
- Ты знал четыре года и молчал.
- Я не знал, как сказать.
- Четыре года не знал, как сказать.
Он сел обратно за стол. Руки на столешнице, пальцы сцеплены. Те самые руки.
- Я делал ДНК-тест. Она моя. Стопроцентно.
- И ты платишь ей.
- Я плачу Ларисе на Полину. Пять тысяч, иногда десять. Иногда больше. Когда могу.
- И у матери берёшь.
- Один раз. Полине нужен был логопед, там курс дорогой.
Галина встала и подошла к раковине. Открыла воду. Закрыла. Открыла снова. Вода текла тонкой струйкой, и звук её заполнял кухню.
- Ты ей звонишь из ванной.
- Да.
- Ты ездишь к ней.
- Иногда. Она живёт в Мытищах.
- Мытищи, не Балашиха.
- Иногда Балашиха, иногда Мытищи.
- Вадим.
- Что?
- Ты видишь ребёнка?
- Да. Раз в неделю. Иногда реже.
Галина закрыла воду. Вытерла руки полотенцем. Полотенце было синее, махровое, она покупала его в прошлом году на распродаже в «Леруа». Странные вещи лезут в голову, когда мир сдвигается.
- Она похожа на Тёмку?
Он не ответил. А потом тихо:
- Да. Глаза.
Галина не ушла из кухни. Не хлопнула дверью, не заплакала, не закричала. Она села обратно за стол и сказала:
- Рассказывай всё. С начала.
И он рассказал.
Лариса. Тридцать четыре года, воспитатель в детском саду. Они встречались полгода, когда ему было двадцать три. Расстались без скандала, просто не сложилось. Она вышла замуж, развелась, родила Полину. Позвонила Вадиму, когда ребёнку было полгода. Сказала: «Я не прошу ничего, но ты должен знать.»
Он поехал, увидел девочку, сделал тест. И начал помогать.
- Почему тайно?
- Я боялся.
- Чего?
- Что ты уйдёшь. Что заберёшь Тёмку.
Он говорил тихо, и Галина видела, что подбородок не поднимается. Не врёт. Сейчас не врёт.
- Ты боялся четыре года.
- Каждый день.
- И кнопочный телефон поэтому?
- Чтобы ты не увидела звонки на основном.
Она кивнула. Логично. Тупо и логично одновременно.
Радио на кухне играло какую-то песню из девяностых, мужской голос пел про белые розы. Галина слушала и думала: какое идиотское совпадение.
- Вадим.
- Да?
- Я не знаю, что я чувствую.
- Я понимаю.
- Нет. Не понимаешь. Я правда не знаю. Не злость, не обиду. Просто пусто.
Он протянул руку через стол. Она не отняла свою, но и не сжала в ответ. Его ладонь лежала поверх её ладони, тёплая и тяжёлая.
Три дня они почти не разговаривали. Не из-за ссоры. Слов не было. Вадим ходил на работу, возвращался вовремя, готовил ужин сам, мыл посуду. Галина приходила с работы, переодевалась, садилась в кресло с книгой и читала, не переворачивая страниц.
На четвёртый день она сказала:
- Я хочу увидеть Полину.
Он уронил ложку в раковину. Звякнуло.
- Что?
- Я хочу увидеть твою дочь.
- Галь, ты уверена?
- Нет. Но хочу.
Он долго молчал. Потом кивнул.
- Я позвоню Ларисе.
- С кнопочного?
- С обычного. Хватит уже.
Встреча была в парке у станции метро «Медведково». Нейтральная территория. Суббота, десять утра, июльское солнце уже припекало.
Галина надела белую рубашку и джинсы. Долго стояла перед зеркалом в прихожей, не понимая зачем. Не на свидание же.
Они приехали на машине. Вадим вёл молча, обе руки на руле. Она смотрела в окно на проплывающие дома, магазины, остановки.
Лариса ждала на лавочке у фонтана. Невысокая, светлые волосы до плеч, очки в тонкой оправе. Рядом с ней стояла девочка в розовом платье и сандалиях. Девочка держала в руке пластмассовую лейку и поливала бордюр.
Галина вышла из машины и пошла по дорожке. Под ногами хрустел гравий. Пахло нагретой листвой и сладкой ватой откуда-то из глубины парка.
Лариса встала.
- Здравствуйте.
- Здравствуйте.
Они смотрели друг на друга. Две женщины, которых связывал один и тот же мужчина, стоящий позади и не знающий, куда деть руки.
Полина подняла голову. Тёмные глаза, круглые, с длинными ресницами. Вадимовы глаза. Тёмкины глаза.
- Тётя, хочешь полить?
Она протянула лейку. Лейка была жёлтая, с нарисованным подсолнухом.
Галина присела на корточки. Колени хрустнули. Она взяла лейку.
- Давай покажешь, куда лить.
- Сюда, на цветочки. Только тихонько, а то они испугаются.
- Хорошо. Тихонько.
Она полила. Вода побежала по сухой земле, впитываясь моментально, оставляя тёмные круги. Полина стояла рядом и контролировала процесс, нахмурив брови, точно как Тёмка, когда строил из конструктора.
Галина почувствовала, как что-то сдвинулось внутри. Не боль. Не злость. Что-то другое, для чего у неё не было слова.
Обратно ехали молча. Вадим вёл, Галина смотрела перед собой. Город за окном шумел, жил, не замечая их.
У подъезда он заглушил мотор и не вышел. Сидел, держась за руль.
- Галь.
- Что?
- Что теперь?
Она открыла бардачок. Тряпка лежала на месте. Она достала кнопочный телефон, подержала в руке. Пластик нагрелся от жары в машине.
- Этот можешь выбросить.
Он смотрел на неё, и она видела, что он не понимает.
- Я не говорю, что всё хорошо. Я говорю: хватит прятаться.
Она положила телефон ему на колени, открыла дверь и вышла. Во дворе мальчик лет семи гонял мяч. Где-то наверху, на третьем этаже, женщина звала кого-то ужинать. Пахло жареной картошкой и горячим асфальтом.
Галина поднялась на четвёртый этаж по лестнице, не стала ждать лифт. Открыла дверь, разулась, прошла в ванную. Кран капал, как капал три месяца. Она постояла, глядя на каплю, которая набухала на кончике крана, тяжелела и падала. Набухала и падала.
Потом достала из шкафа полотенце, расстелила на стиральной машине и начала раскладывать инструменты. Разводной ключ, прокладка, которую покупала ещё в мае. Если он не чинит, она починит сама.
Руки не дрожали.
Вадим поднялся через десять минут. Она услышала, как он закрыл входную дверь, снял ботинки, прошёл по коридору. Остановился у ванной.
- Ты чинишь кран?
- Да.
- Давай я.
- Нет. Я сама.
Он прислонился к дверному косяку и молча смотрел, как она откручивает вентиль. Вода перестала капать. В ванной стало тихо.
Галина выпрямилась, вытерла руки о джинсы и посмотрела на него.
- Вадим.
- Да?
- Тёмке надо будет рассказать. Когда вернётся из лагеря.
- Я знаю.
- И матери твоей.
- Я знаю.
- И мне нужно время.
- Сколько?
- Не знаю. Сколько понадобится.
Он кивнул. Развернулся и ушёл на кухню. Она слышала, как он наливает воду в чайник, ставит его на плиту, щёлкает зажигалкой.
Галина посмотрела на кран. Не капает. Первый раз за три месяца тишина.
Она вышла из ванной, прошла мимо кухни, где Вадим стоял у окна спиной к ней, и зашла в комнату. На тумбочке стояла свадебная фотография. Она подняла её, посмотрела. Двое смеются. Он наклонился к её уху.
Она вспомнила, что он тогда шепнул.
«Держись крепче.»
Галина поставила фотографию обратно. Не дальше в шкаф. На то же место.
И пошла на кухню. Чайник закипал.
Друзья, ставьте лайки и подписывайтесь на мой канал- впереди много интересного!
Читайте также: